ЧАСТЬ 3. ТОТАЛИТАРИЗМ ИЛИ СОЦИАЛИЗМ?

 

Борьба за идеи и борьба за власть

 

Если в процессе наступления на общество тоталитаризм продвигается снаружи внутрь — от захвата власти через огра­ничение информационного обмена к трансформации мышле­ния и воли, то освобождение от тоталитаризма должно прохо­дить в обратном направлении. Началом должны быть сдвиги в мышлении людей, в общественном сознании. Они приведут к увеличению обмена информацией, более свободному выра­жению идей и большей гласности общественной жизни. Это поз­волит демократизировать управление и эффективно бороться со злоупотреблениями властью. Таков единственно возможный путь. Альтернативой ему является либо загнивание, либо разрушительный взрыв, катаклизм, наподобие революции 1917 года. Катаклизм наверняка принесет с собой неисчислимые жертвы, а поможет ли он построить лучшее общество, весьма сомнительно. Скорее всего, он снова отбросит нас назад.

В общественных конфликтах мы можем усмотреть два ас­пекта: борьбу за идеи и борьбу за власть. Чаще всего оба этих вида деятельности рассматриваются не как цель в себе, а как средство для достижения другой цели, например, личного обогащения или роста всеобщего благосостояния. Но не менее важно, что и борьба за власть, и борьба за идеи являются формами самовыражения и самоутверждения. Борьба за власть — гораздо более древняя, дочеловеческая, форма самоутверждения. У многих животных доминирование в группе обеспечивает пер­вое место в питании и спаривании и, следовательно, закрепле­ние своего генетического кода в потомстве. Борьба за идеи — специфически человеческое явление, это утверждение своей личности на социальном уровне. Борясь за признание своих идей, человек борется за увековечивание своей личности в об­разе жизни потомков.

Борьба за идеи и борьба за власть тесно переплетаются в жиз­ни общества. Борясь за власть, человек делает ставку на те или иные идеи. Борясь за идеи, человек часто опирается на власть или вступает с ней в противоречие. Но переплетение этих форм не означает, что проведение различия между ними невозмож­но или несущественно. Борьба за власть и борьба за идеи отно­сятся к разным уровням вселенской иерархии по управлению:

вторая — наиболее высокому, чем первая. С точки зрения эво­люции системы,чрезвычайно важно, чтобы соблюдалось опреде­ленное соотношение между этими формами противоречий, а именно: борьба за власть должна занимать подчиненное поло­жение по сравнению с борьбой за идеи, она должна быть лишь ее неизбежным следствием. Борьба за власть, ставшая само­целью, приводит к анархии или к тирании, но никак не к кон­структивной эволюции общества. Если мы хотим утвердить в жизни некие идеи, то из всех мыслимых путей надо выбирать тот, который в наименьшей степени связан с изменением струк­туры власти. Иначе произойдет подмена: борьба за власть по­глотит борьбу за идеи.

Тоталитарный марксизм в своей теории и практике сливает идеи и власть в единое целое. Власть используется для насаж­дения идей, в борьбе за идеи видят борьбу за власть. Это со­здает безвыходный порочный круг, закрывает путь к эволю­ции. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, мы должны прежде всего научиться разделять борьбу за идеи и борьбу за власть.

 

 

Однопартийная (она же беспартийная) система

 

Критиков первого варианта "Инерции страха" больше всего возмутил тот факт, что я высказался против борьбы за много­партийную систему в условиях Советского Союза. Я предло­жил отделить вопрос о политических свободах от вопроса о борьбе за политическую власть между партиями, представля­ющими интересы больших социальных групп (классов). Я предложил рассматривать коммунистическую партию в пер­спективе как интеллектуальный и духовный интегратор общества, действующий в условиях широких гражданских и полити­ческих свобод, то есть принять в теории то, что нынешний ре­жим  выдает как якобы уже осуществленное на практике. Многопартийность отнюдь не гарантирует наличия демократи­ческих свобод, а наличие свобод вовсе не обязательно порож­дает многопартийную политическую систему: можно попы­таться найти другие пути разрешения социальных противоре­чий, при которых эти противоречия не доводятся до высшего государственного уровня и не усиливаются искусственно борь­бой групповых интересов политиков.

Хотя моя брошюра в целом была принята оппозиционно настроенными кругами интеллигенции очень хорошо, несо­гласие со мной в этом пункте было едва ли не всеобщим. Ти­пична была реакция одного довольно известного кибернетика. Я не был знаком с ним лично, но мне рассказали, что, когда его спросили, что он думает об "Инерции страха" Турчина, он сказал: "Кошмар. Он там за коммунизм, за однопартийную систему...". Пикантная деталь: в отличие от меня, этот кибер­нетик — член КПСС.

Замечательно, что даже официальный партийный рецензент моей рукописи не одобрил моих идей относительно однопар­тийной системы. Я имел наглость послать "Инерцию страха" в журнал "Коммунист", понимая, конечно, что она не будет напечатана, но желая подчеркнуть открытый и конструктив­ный характер работы и свою готовность идти на обсуждение. Обсуждение, действительно, состоялось: один из сотрудников журнала (заведующий отделом, кажется) прочитал мою ру­копись и объяснил мне, что она не может быть опубликована, так как в ней не чувствуется "классового подхода" (то есть готовности служить интересам правящего класса и ставить их выше истины - довольно точная формулировка). Относитель­но одно-и многопартийности он сказал: "А почему, собствен­но говоря, должна быть только одна партия? В стране может быть и несколько партий, одинаково преданных делу комму­низма. В Польше, например, несколько партий".

Теперь, после того как французские коммунисты, вслед за итальянскими, решительно заявили о своей приверженности к многопартийной системе, моя позиция кажется многим моим друзьям анахронизмом, не оправданным даже с тактической точки зрения. Но я по-прежнему стою на этой позиции и отнюдь не считаю ее анахронизмом; мне кажется, что противодействие, которое она встречает, связано с тем, что она скорее опережает время, чем отстает от него. Я намерен теперь изложить свою позицию более обстоятельно, чем это было сделано в 1968 году.

Прежде всего, как полагается, о терминах. Однопартийная система, говорили мне многие критики, это бессмыслица по са­мой своей сути, по определению. "Партия" — значит часть, по­этому о партиях можно говорить только тогда, когда их не­сколько.

Верно, термин неточный. Исторически он возникает из такой ситуации, когда одна из партий приходит к власти и запрещает все остальные. После того как существование нескольких пар­тий уходит в историческое прошлое, "партия" перестает быть партией и превращается в единую всеобъемлющую политиче­скую систему или сеть. Современная советская система не одно­партийная, она беспартийная. У нас нет политических партий, есть лишь единая политическая сеть, не отделимая от государ­ства. Читатель, конечно, не удивится, если я заявлю, что не наме­рен оправдывать запрещение пришедшей к власти партией всех остальных партий. Но я полагаю, что будущее человечества — в беспартийной системе с единой политической сетью. А если так, то от человека, стоящего на позициях реформизма и градуализма, естественно ожидать такой установки: не пытаться вырвать власть путем вооруженной борьбы или борьбы за го­лоса избирателей, а стремиться к трансформации общественно­го сознания, увеличению свободы и гуманизации общества в целом и его политической сети в частности. Это та установка, которая была у чешских коммунистов-реформаторов в 1968 го­ду и получила название "социализма с человеческим лицом".

Рассмотрим сначала перспективу. Обычный первый аргумент за многопартийную систему тот, что только при наличии не­скольких конкурирующих партий, которые потенциально мо­гут вытеснить правящую партию (или коалицию), можно со­хранить политические свободы и обеспечить эффективный контроль за властью. Однопартийная система, говорят мои кри­тики, неизбежно приводит к злоупотреблению властью. Любая организация, называй ее хоть партия, хоть политическая сеть, если она является полным хозяином политической власти и не имеет конкурентов, обречена на загнивание и коррупцию, она не в силах будет сопротивляться разлагающему влиянию власти. Независимо от расстановки сил различных социальных групп, независимо от того, кто кого представляет, нужно, что­бы было хотя бы две независимые политические партии. До­статочно беглого взгляда на политические системы в различных странах, чтобы убедиться, что там, где мы видим многопартий­ную (в частности, двухпартийную) систему, мы видим и поли­тические свободы, а там, где принята однопартийная система, свирепствует тирания партийно-государственного аппарата.

Корреляция между тиранией и многопартийной системой несомненно существует, но это ничего не доказывает, ибо при­чинно-следственная связь здесь такова: отсутствие свободы ведет к правлению одной партии, а не правление одной партии ведет к отсутствию свободы. Общество, в котором не укоре­нилась идея политических свобод, не может сохранить много­партийную систему, если даже такая система по прихоти исто­рии и будет однажды установлена. Именно таково было разви­тие событий в большинстве стран Третьего мира, приобретших независимость после Второй мировой войны. Это лишний раз доказывает решающую роль культуры общества (по сравнению с конкретно-историческими, экономическими, географическими и т. п. факторами) в определении его политической системы. Если общество неспособно сохранить политические свободы, то не так уж важно, какую форму примет тирания: будет ли это абсолютная монархия или откровенная диктатура военных, или однопартийная система с комедией выборов, или такая многопартийная система, как в Польше, на которую любезно указал мне рецензент из журнала "Коммунист". Говоря о пер­спективе, мы должны предположить, что идея уважения основ­ных прав личности уже прочно вошла в культуру общества, и никто не намерен покушаться на демократический образ прав­ления — хотя бы из-за бесперспективности подобных попыток. Можно ли утверждать, что в этих условиях политическая система должна быть или неизбежно будет много партийной?

Контроль над имеющими власть или стремящимися к власти необходим, но основной фактор, обеспечивающий эффективный контроль, это не разделение на партии, а широкая гласность, активное участие масс в политике и нетерпимость общества к нарушению этических принципов. Говорят, что при наличии нескольких партий всегда есть люди, лично заинтересованные в том, чтобы обнаружить ошибку или злонамеренность в дей­ствиях руководящих политиков. Но в беспартийной системе таких людей будет не меньше, а больше! Если, например, в стра­не две примерно одинаковые по силе партии, то половина поли­тических деятелей, то есть те, которые принадлежат к правящей партии, не очень-то заинтересованы в критике руководства. Если же партии отсутствуют, то каждый политик наживает личный капитал на разоблачении ошибок другого. Можно срав­нить беспартийную политическую систему с системой научных учреждений. Когда ученый делает открытие или доказывает новую теорему, его коллеги, сгорая от нетерпения, бросаются проверять и перепроверять его сообщение в надежде опроверг­нуть или уточнить его. То же явление будет наблюдаться и в политике, если она будет устроена по образцу и по опыту науки. Деление на партии — обоюдоострое оружие. С одной стороны, оно помогает разоблачить обман и преодолеть сопротивление укоренившихся мнений, с другой стороны, создает предпосыл­ки для нового обмана в угоду групповым интересам и для но­вого консерватизма. Какой из этих двух эффектов сильнее? Скорее второй, чем первый. Чтобы разоблачить обман, в усло­виях свободы достаточно и одного человека; чтобы создать обман, необходим сговор. Или, выразимся точнее: способность к разоблачению обмана и заблуждений возрастает с увеличе­нием числа людей в группе медленнее, чем способность к обма­ну и коллективному самообману.

Деление на партии в науке считается прямо-таки неприличным, ученые оскорбляются, когда им говорят, что они руководству­ются партийными интересами. И уж, конечно, никому не приходит в голову разделить все научные учреждения — в целях борьбы с обманом, коррупцией, застоем, загниванием и т. д. — на две или три не контактирующие между собою части. Совокупность всех образовательных и научных учреждений пред­ставляет собой единое целое, единую систему, и это отнюдь не приводит к застою и коррупции, к подавлению личной ини­циативы и свободы творчества, к ликвидации плюрализма и насильственному введению единообразия. Почему единая поли­тическая сеть не может функционировать так же успешно? В обществе, где важнейшие этические и демократические прин­ципы так же прочно вошли в жизнь, как вошли в жизнь ученых основные методологические принципы науки, где покушение на политические свободы столь же немыслимо (и кажется столь же абсурдным), как покушение на свободу научного ис­следования, деление всей совокупности людей, которые занима­ются политикой, на несколько частей покажется искусственным и никому не нужным.

 

 

Политика и наука

 

Но можно ли сравнивать политику с наукой? Более обычным является их противопоставление: наука есть стремление к единой и общей для всех людей истине, политика борьба за власть, за личные и групповые интересы.

Это противопоставление имеет основания, но не исчерпывает вопроса. Политика есть искусство социальной интеграции, и основное противоречие социальной интеграции — противоречие между личным и общественным — отражается в двух дополнительных аспектах политики: борьбе за личные или групповые интересы и стремлении к общей пользе, общей цели. При обсуждении второго аспекта мы отвлечемся от определения понятия общей пользы или цели (что в конечном счете одно и то же). В какой-то степени в обществе всегда существует единодушие на этот счет, а в той степени, в которой его нет, — это вопрос другого слоя культуры, вопрос религии, а не политики. В политике вопрос стоит так: при заданной цели или заданном способе исчисления общественной пользы, как надо организовать общество (и прежде всего систему производства), чтобы добиться скорейшего достижения цели или максимума общественной пользы? Задача эта — научная по своей сути. Она ничем не отличается от задачи поиска истины, а точнее — наилучшего приближения к истине, которую ставит наука. Поэтому об указанных двух аспектах политики мы будем говорить как о борьбе интересов и стремлении к истине. Это почти то же самое противопоставление, что борьба за власть и борьба за идеи, только объективизированное. Борьба за власть — наиболее прямое и непосредственное выражение борьбы групповых ин­тересов; борьба за идеи — выражение стремления к истине.

Чем же определяется сравнительная важность двух аспектов политики? Уровнем развития общества, степенью его интегрированности. В слаборазвитом обществе отсутствует представ­ление об общей цели не связанных между собой непосредствен­но групп людей, не говоря уж об общей цели человечества. Общие интересы ограничиваются интересами небольших групп тесно связанных между собой людей. Кроме того, в условиях примитивного производства каждый человек или группа может больше получить для себя, вырывая кусок у другого, чем тру­дясь для общего дела. (Лучше всего это видно на том предель­ном случае, когда производства нет вовсе, и люди, подобно животным, просто соревнуются между собой за дары природы.) Политика в таком обществе сводится к борьбе интересов, это "война всех против всех" Гоббса. По мере социальной инте­грации и усложнения производства борьба всех против всех становится все более невыгодной для всех вместе и каждого в отдельности. В современных промышленных странах революция стала экономически невыгодной — даже для со­циальных низов. И не только революция, но и некоторые из более мягких способов борьбы за групповые интересы, такие, как забастовки. Я не знаю, являются ли в настоящее время массовые забастовки экономически выгодными для рабочих в передовых странах: с одной стороны, они дают увеличение заработной платы, с другой стороны, приводят к возрастанию инфляции. Возможно, экономисты знают ответ на этот вопрос; пример Англии во всяком случае заставляет задуматься. Но если сейчас забастовки и выгодны, то можно не сомневаться, что настанет день, когда они станут невыгодными.

Партийная система отражает подход к политике как к борь­бе интересов, она учит граждан видеть в политике прежде всего борьбу интересов. Беспартийная система учит видеть в политике прежде всего общее дело, стремление к истине. В обстанов­ке войны всех против всех многопартийная система — неиз­бежное и законное следствие демократических свобод. Но в процесс движения общества к социализму партийная система должна уступить место беспартийной. Для этого вовсе не нуж­но, чтобы борьба интересов исчезла из политики вовсе — этого, конечно, не случится никогда. Нужно только, чтобы стремле­ние к истине было осознано обществом как более важный аспект. Образцом опять-таки является наука. Наука как абстрактное понятие олицетворяет чистое стремление к истине. Наука как реальное общественное явление представляет собой, как и политика, тесное переплетение стремления к истине и борьбы интересов. Реальная наука — это система, характеризующаяся определенной структурой, определенными иерархиями престижа и власти. Ученым свойственны те же слабости и пороки, что и остальным людям. В частности, им свойственно, обманывая себя и других, выдавать личные и групповые интересы за стремление к истине. И вообще, поскольку мы не можем влезть со скальпелем в мозг человека и проанатомировать его побуждения, мы далеко не всегда можем сказать с уверенностью, определяется ли принятая им линия стремле­нием к истине или личным интересом. И все же наука остает­ся беспартийной.

Если единая политическая сеть будет построена по образцу научно-образовательной системы, она будет служить основным инструментом социальной интеграции, поставляющим руково­дящие кадры для законодательной, исполнительной и судебной власти, а также, вероятно, для верхушки производственной иерархии, ибо крупные производственные проблемы не отде­лимы от социальных. Разделение между политической сетью и указанными иерархиями власти, как и разделение между этими видами власти, не должно быть, конечно, ни в коем случае лик­видировано: не раньше, чем будет найдено более совершенное (и, очевидно, более сложное) решение проблемы управления в духе принципа структурно-функционального параллелизма.

Партийная система в политике постепенно становится ана­хронизмом. Во времена Французской революции деление об­щества на три сословия естественным образом вело к разбиению представителей общества на три партии. В современном демократическом обществе деление на сословия отсутствует: все граждане обладают равными правами. Четкое деление на классы в марксистском смысле также отсутствует: людей, которых нельзя без натяжки отнести к определенному классу, стало больше, чем "классических" рабочих или капиталистов. Размытие границ между классами усиливается. Это не озна­чает, конечно, ликвидацию разделения труда. Напротив, разде­ление труда непрерывно углубляется, и именно поэтому увеличивается разнообразие социальных ролей. Мы имеем теперь перед собой непрерывный спектр социальных ролей, и разби­ение его на несколько категорий всегда будет условным и на­тянутым.

В этих условиях естественно строить единую политическую сеть, в которой был бы представлен весь спектр социальных ролей; фиксированное разделение на несколько партий, неиз­менное в течение десятилетий, представляет собой искусствен­ное явление, сохраняющееся как пережиток. Возникает ситу­ация, когда партии существуют ради партий, ради самих себя. Они перестают быть органической частью одного из сословий или классов и превращаются в самодовлеющие профессиональ­ные организации, для которых важно, не кто за них голосует, а сколько за них голосует. Целью партии становится не пред­ставление чьих-то интересов и тем более не стремление к исти­не, а борьба за власть.

Разумеется, из политики никогда не удастся изгнать ни борь­бу за власть, ни своекорыстный личный интерес. Еще в мень­шей степени, чем в случае ученого, способны мы безошибочно разграничивать в случае политика стремление к власти ради истины и стремление к власти ради власти. Человек — не маши­на, а если и машина, то не нами сконструированная. Но поли­тическая партия — это машина. Зачем же нам конструировать такие машины, основной целью которых является стремление к власти? Не будет ли политическая система лучше, если будут допустимы лишь такие организации, которые не ставят целью борьбу за власть? Так, в сущности, обстоит дело в науке. Борь­ба мнений и разделение на партии происходят в науке вокруг конкретных проблем: партии возникают и распадаются по мере разрешения одних проблем и появления других.  Так будет и в политической сети при беспартийной системе. Ситуацию, ког­да партии существуют не в связи с конкретными проблемами, а как самостоятельные сущности, ученый рассматривает как извращение. Между тем, в многопартийной политической си­стеме это норма.

В политике, в отличие от науки, идеальной целью является не только стремление к истине, то есть к некоторым образом определенному общественному благу, но и соблюдение инте­ресов каждого гражданина, как он их сам в данный момент понимает, вне зависимости от общих идей. Это не подлежит сомнению. Но действительно ли для выражения этих интересов необходима организация? Лучший ли это способ? Ведь едва возникнув, такая организация приобретает свои собственные цели. В обществе высокой культуры, в обществе с огромным разнообразием социальных ролей и типов не является ли доста­точным для соблюдения индивидуальных интересов свободное участие каждого индивидуума в политике, в частности, участие в различных референдумах и голосованиях? Я могу предста­вить себе синтез в политической системе социализма двух схем принятия решений, о которых я говорил выше: борьба интере­сов будет осуществляться путем всеобщего равного голосова­ния, а согласование интересов — с помощью пересекающихся валентных иерархий.

Политические партии, борющиеся между собой за власть, приобретают черты военных организаций: появляется необхо­димость в партийной дисциплине, в секретности и т. д. В единой политической сети все это становится излишним, так как она нс противостоит как целое никакой другой организации. Она может позволить себе предельную открытость и либерализм, ей нет необходимости ни ограничивать появление различных группировок и фракций, ни даже регистрировать их каким-либо образом (снова напрашивается сравнение с научной систе­мой). Можно сказать, что беспартийная система в условиях широких политических свобод это не система без партий и не система с одной партией, а система с неопределенным числом партий. Здесь мы встречаемся с парадоксом, который можно назвать системной относительностью. Каждое множество можно рассматривать как одну систему, то есть единицу. Каждая единица представляет из себя некую систему, следовательно, состоит из множества подсистем. Когда мы сравниваем одно­партийную и многопартийную системы, имея в виду самый об­щий смысл этих понятий, то различие между ними становится условным, относительным. В многопартийной системе полити­ческие партии не являются изолированными: каждая учиты­вает политическую программу конкурентов, не говоря уже о коалициях, политике в парламенте и т. п. Поэтому можно ска­зать, что в своей совокупности они образуют единую полити­ческую систему, или сеть. С другой стороны, единая политиче­ская партия, или сеть, в условиях широких демократических свобод будет на деле состоять из различных групп, фракций, партий. Реальное различие между этими понятиями состоит в том, какая концепция политической жизни в них подразу­мевается, какую они содержат установку. Многопартийная система означает установку на борьбу за власть, беспартий­ная — на борьбу за идеи.

 

 

Революция или реформация?

 

Стремясь к защите прав людей, мы должны выступать, по моему убеждению, в первую очередь как защитники невинных жертв существующих в разных странах режимов, без требования сокрушения и тотального осуждения этих режимов. Нужны реформы, а не революции.

А.Д. Сахаров1

 

В демократических странах с многопартийной системой пе­реход к беспартийной системе не должен, конечно, совершать­ся путем запрещения политических партий и тем более путем запрещения всех партий, кроме одной. Это было бы грубым нарушением демократических свобод, и можно с большой вероятностью предсказать, что за ним последовали бы новые нарушения, вплоть до установления тирании правящей бюрократии. Заверения западных коммунистов в признании однопартийной' системы — это заверения в признании демократических свобод, и их надо приветствовать. Переход к беспартийной системе должен произойти под воздействием сил, лежащих в сфере культуры, а не в сфере политического управления. Вероятно, движение общественного сознания в сторону социализма повлечет все более отрицательное отношение к межпартийной борьбе в ее традиционных, зачастую весьма непривлекательных, формах, оправдываемых поговоркой: на войне, как на войне. В этих условиях можно представить, например, такие два пути развития событий.

1) Будет образована государственная надпартийная систе­ма — зачаток и основа будущей политической сети, обеспечи­вающая возможность всем гражданам, независимо от их партий­ной принадлежности и их взглядов, проявлять политическую активность. При наличии такой системы все большее число по­литиков предпочтет оставаться беспартийными, и будут созда­ваться какие-то новые формы объединения и размежевания между ними. Быть членом партии станет немодно, и партии, подобно марксовому государству, не будут отменены, а отомрут.

2) Одна из партий (образовавшаяся скорее всего в резуль­тате коалиции нескольких партий) будет столь плюралисти­ческой и обеспечит своим членам столь благоприятные условия для деятельности, что будет привлекать и удерживать всех сколько-нибудь влиятельных политиков. Такая система будет формально многопартийной, фактически    однопартийной, а по существу — беспартийной, ибо партия превратится в еди­ную политическую сеть, обслуживающую все слои общества. "Исторический компромисс", предложенный в Италии комму­нистами, мог бы стать, возможно, началом этого пути.

Большевистская партия, захватив власть, вскоре запретила все остальные партии; таково происхождение нашей однопар­тийной системы. Не удивительно, что понятие о демократиза­ции обычно связывается с восстановлением многопартийной системы, если не в качестве первоочередной задачи, то в ка­честве конечной цели. А.Д. Сахаров в своей последней работе "О стране и мире" в число необходимых реформ включает введение многопартийной системы. Р.А. Медведев, стоящий на марксистских позициях, также высказывается за многопартий­ную систему. Он пишет:

"Я надеюсь на усиление демократических движений различ­ных оттенков. Не исключаю при этом и возможности появле­ния на нашей политической арене новой социалистической пар­тии, отличной от нынешних социал-демократических и от нынеш­них коммунистических партий. Такая новая социалистическая партия могла бы образовать лояльную и легальную оппозицию существующему руководству и тем самым косвенно способ­ствовать обновлению и оздоровлению КПСС. Не являясь преем­ником старых русских социалистических партий, такая новая социалистическая партия могла бы положить в основу своей идеологии лишь те положения Маркса, Энгельса и Ленина, ко­торые выдержали испытание временем. Такая партия, не бу­дучи связана характерным  для нашей официальной науки догматизмом, могла бы свободно развивать теорию научного социализма и научного коммунизма в соответствии с требова­ниями современной эпохи и с учетом пройденного нашей стра­ной пути. Свободная от ответственности за преступления про­шедших десятилетий, такая партия могла бы более объектив­но оценить как прошлое, так и настоящее нашего общества и разработать социалистические и демократические альтернативы его развития".2

Я стою на другой позиции в вопросе о многопартийности. Для того чтобы свободно развивать теорию научного социализ­ма, объективно оценивать прошлое и настоящее нашего общест­ва и разрабатывать социалистические и демократические альтер­нативы его развития, вовсе не нужна политическая партия. Это скорее задачи научного института или авторского коллек­тива, объединенного вокруг печатного органа. Политическая партия есть организация, стремящаяся к власти. Замалчивать этот факт означало бы только увеличивать общую сумму не­домолвок, и без того огромную.

В условиях Советского Союза требование многопартийной системы — это путь революции. Не только вооруженный захват власти ведет к революции; крутая перемена структуры вла­сти — это тоже революция, и она вряд ли обойдется без массо­вого насилия, особенно в условиях многонационального госу­дарства, как Советский Союз. Если вообразить, что в СССР вдруг с завтрашнего дня вводятся основные демократические свободы и обычная для демократических стран система сво­бодной конкуренции между политическими партиями, то КПСС, такая как она есть сегодня, скорее всего не удержит власти. Это ясно всем: и руководству КПСС, и сторонним наблюдате­лям; это и является причиной того политического тупика, в котором мы находимся. Демократия отождествляется со сво­бодными выборами в условиях многопартийной системы, что в свою очередь практически отождествляется с потерей влас­ти правящей бюрократической иерархией. Отсюда панический страх бюрократии перед всякой формой демократизации, перед всяким обменом идеями и информацией и ее отчаянное сопро­тивление минимальным реформам. Требование элементарных прав личности рассматривается как призыв к свержению вла­сти, к революции.

Существует ли нереволюционный путь демократизации? Я думаю, что существует. Путь реформ означает, с моей точки зрения, прежде всего четкое разграничение борьбы за власть и борьбы за идеи и отказ от борьбы за власть в пользу более успешной борьбы за идеи. Это означает отказ от требования многопартийной системы на ближайший обозримый период -тот период, который потребуется, чтобы укоренились основные права личности. А так как в перспективе целесообразность многопартийной системы по меньшей мере сомнительна, то мно­гопартийность надо вообще снять с повестки дня. Идеалом ре­формации является постепенное превращение КПСС под дей­ствием эволюции общественного сознания и норм поведения в единую политическую сеть подлинно социалистического госу­дарства. Демократические свободы, которые должны иметь советские граждане, должны включать, конечно, и свободу ассоциаций. Но и в самом демократическом обществе не вся­кая ассоциация допустима; не разрешается, например, ассо­циация с целью воровства или вооруженного захвата власти. Я думаю, что было бы вполне логично исключить возможность образования ассоциаций с целью "захвата" власти путем голо­сования. (Я поставил "захват" в кавычки потому, что не соби­раюсь преуменьшать разницы между вооруженным захватом власти в буквальном смысле слова и приходом к власти в ре­зультате голосования. Но в эпоху манипуляции сознанием масс путем пропаганды нельзя забывать также и о сходстве этих двух методов; вспомним хотя бы о механике прихода к власти Гитлера.)

Никто не может предсказать, осуществится ли этот идеальный вариант демократизации. Возможно, что и не осуществится. Но важно, что такая возможность есть, и ее осуществление зависит от нас самих.

 

 

Опыт старой России

 

Отрицание возможностей реформ вместо попыток их осу­ществления всегда в большей или меньшей степени догматич­но, и целью его является либо моральное оправдание полной пассивности, либо, напротив, пропаганда революционного пути как единственно возможного. Вторая позиция — это позиция большевиков в старой России. Чем хуже, тем лучше - было их лозунгом. Своими злейшими врагами они считали не реакционеров, не тупых чиновников, которые блокировали реформы, а именно реформаторов, старавшихся, не разрушая системы, улучшить положение бедных слоев населения, устранить наиболее вопиющие безобразия и направить страну по пути непрерывного прогресса. Все эти усилия большевики объявляли "обманом трудящихся", имеющим целью ослабить революционные настроения.

В течение долгого времени после революции большевистская концепция политических перемен оставалась единственно допустимой и универсально применимой. Советский человек с юных лет воспитывался в убеждении, что:

1) Власть в обществе всегда принадлежит некоторому клас­су и служит интересам этого класса.

2) Никакие серьезные реформы невозможны без смены правящего класса.

3) Так как правящий класс ни за что не отдаст власть без боя, осуществить серьезные перемены в обществе можно толь­ко путем вооруженного захвата власти, революции.

Нежелание рабочих в западном мире устраивать революции привело постепенно к изменению программ западных компар­тий в духе прихода к власти конституционным парламентским путем. В результате и советская пропаганда была вынуждена признать этот способ прихода к власти принципиально возмож­ным. Но в остальном, то есть в главном, концепция не измени­лась. К чему же ведет эта концепция применительно к советско­му обществу?

Прежде всего - к дискуссии о том, какому классу "принад­лежит власть" в СССР. Если согласиться с официальной доктри­ной, что власть у нас принадлежит рабочим и крестьянам, то перемены возможны лишь в смысле "конфликта лучшего с просто хорошим". Многие западные левые стоят на этой точке зрения. Советский Союз - государство рабочих и крестьян, и это главное. Поэтому он должен служить объектом восхищения и образцом для подражания. Разные частности и мелкие недо­статки, такие как миллионы замученных в сталинское время или перевоспитание инакомыслящих с помощью инъекций нейролептиков, неприятны, но не могут изменить главного.

Те, кто не желают смириться с "мелкими недостатками" и  пытаются объяснить их с марксистских позиций, говорят вместе с Милованом Джиласом о "новом классе" — партийной бюрократии, которой реально принадлежит власть. Отсюда следует, что единственная надежда на перемены — это вырвать власть у КПСС, а так как парламентских форм борьбы у нас не существует, то остается лишь создание нелегальной организации с целью свержения власти. Это и было бы большевистской позицией, перенесенной в современные условия. Однако каждому ясно, что шансов на успех на этом пути мало. Поэтому на практике большевистская позиция ведет к тому, что человек просто разводит руками и ничего не делает. Марксизм в марксистском государстве еще раз оказывается инструментом не движения, а застоя.

Если я перенесу свою позицию в дореволюционную Россию, то попаду, по-видимому, в конституционные монархисты - не от большой любви к новой "династии", а потому что шансы на прогресс в нашей стране я вижу в демократизации общества при сохранении основной структуры власти. Я отрицаю больше­визм не только как принципиальный противник насилия, но и потому, что, как видно из предыдущих частей книги, я отрицаю всю идеологию марксизма-ленинизма, на которой основана большевистская политическая программа. Я не верю, в частно­сти, что проповедь ненависти к правящему классу, будь то поме­щики, капиталисты или партбюрократия, может привести к че­му-нибудь, кроме бессмысленного разрушения. Реальный про­гресс в обществе — это перемена идей, а не власти.

Параллель между реформизмом в советской России и ре­формизмом в царской России имеет под собой глубокое осно­вание. Пройдя через чудовищно кровавую революцию и граж­данскую войну, мы вернулись к структуре власти и обществен­ному сознанию, которые больше напоминают традиционную Россию, чем революцию. Мы вновь оказались поставленными перед теми же проблемами, которые стояли в России 19-го ве­ка. Та же всесильная предельно централизованная бюрокра­тия, тот же произвол власти, то же пренебрежение к основным правам личности как со стороны управляющих, так и со сторо­ны управляемых, та же нетерпимость к идеям, не одобряемым высшими инстанциями. Психология советского бюрократа — это психология бюрократа царской России, что же касается его мировоззрения, то сменены лишь декорации, а по сущест­ву оно изменилось мало. В его основе по-прежнему лежит три­ада: православие, самодержавие, народность; только правосла­вие теперь называется марксизмом-ленинизмом, самодержа­вие превратилось в руководящую роль партии, а вместо "на­родность" говорят "морально-политическое единство совет­ского народа". Я убежден, что когда советский чиновник смот­рит кинофильм о революционерах в царской России, он внут­ренне находится на стороне царских чиновников, он отожде­ствляет себя с ними, а не с большевиками. И в самом деле, что общего между ним и этими демагогами, которые плетут сети заговора, чтобы подорвать государство, созданное тысячелет­ней русской историей, разрушить порядок и ввергнуть страну в кровавый хаос?

 

 

Чему же учит нас исторический опыт России?

 

Для движения по пути реформ необходимы два условия.

Во-первых, должно существовать серьезное общественное давление на власть в пользу реформ. Общество, которое раболепствует перед властью, порождает, с одной стороны, тиранию, а с другой стороны — разрушительный экстремизм, большевизм. В России всегда не хватало сочетания твердости с уме­ренностью. Пока мы не научимся этому, мы будем бросаться из одной крайности в другую, вместо того чтобы неуклонно продвигаться вперед.

Во-вторых, необходимо, чтобы власть перестала бояться реформ и научилась их во время проводить. Хорошо известно, что такая политика не ослабляет власть, а укрепляет ее. В советских курсах обществоведения любят, ссылаясь на кого-то из основоположников (не то Маркса, не то Энгельса, не помню), приводить английскую буржуазию в качестве примера использования власти, не исключающего политических реформ. Но в своей собственной политике советские руководители подра­жают почему-то не английской буржуазии, а худшим образцам из русской истории. Стабилизация тоталитаризма — путь к ка­тастрофе. Окостенение и загнивание не может продолжаться вечно; рано или поздно, под влиянием какой-то внешней или внутренней причины должно произойти разрушение такого об­щества, и это будет ужасно. Слепой страх перед движением мысли, сопротивление политической и экономической либера­лизации ведут в пропасть. Роковым образом коммунистиче­ская власть в России повторяет ошибки династии Романовых.

Впрочем, исправлять ошибки Романовых можно различны­ми способами. Один диссидент сказал кагебисту: "При царе и то было больше свободы, чем сейчас!". На что тот возразил: "Вот и доигрались до революции!" Ответ не лишен логики. Он лишний раз показывает, кто есть кто в новой России при сравнении со старой и отражает, надо думать, точку зрения части партаппарата, и во всяком случае его верхушки.

Что ж, мы уже почти вышли на режим стационарного самовоспроизводящегося тоталитаризма, и возможность его сохранения в течение поколений не исключена. Но кагебист не учитывает двух обстоятельств. Во-первых, стационарный тоталитаризм возможен только при условии абсолютной стационарности — полного постоянства форм и норм жизни в качественном и количественном отношении. Ибо любые изменения, даже количественные, потребуют в конце концов каких-то новых решений, какого-то творчества, на которое тоталитарное общество не способно. Этого, к сожалению, не понимают партаппаратчики, вследствие отсутствия у них необходимой куль­туры, философского кругозора. Они, по-видимому, искренне полагают, что общество, наложившее запрет на свободную мысль, может до бесконечности "удовлетворять непрерывно растущие потребности". Во-вторых, не весь мир еще, к счастью, тоталитарен, он не остановился еще в своем развитии. Живя в этом мире, мы не можем его игнорировать, и это накладывает определенные ограничения на тех, кто стремится к вечному мраку.

Не то погубило Романовых, что они дали "слишком много" свободы. Свободы было хотя и больше, чем сейчас, но - ска­жем прямо - не так уж и много. В других странах было не­сравненно свободнее, и - ничего. Погубила Романовых неспо­собность вовремя проводить необходимые реформы, погуби­ло отчуждение между государством и передовой частью обще­ства. Возникло специфически русское явление - интеллиген­ция, образованный слой общества, находящийся в конфликте с государством. Не только государство было виновно в этом конфликте. Авторы сборника "Вехи" высказали много спра­ведливых упреков в адрес интеллигенции, они провидчески указали на те черты российской интеллигенции, которые в ко­нечном счете привели к большевистскому террору. Но все же основная, изначальная вина лежит без всякого сомнения на царской власти. И вот теперь мы видим, что советское государство идет по тому же самоубийственному пути, который привел к гибели царское государство (ах, если бы только государство!). Отказывая своим гражданам в элементарных политических правах и свободах, оно углубляет и увековечивает конфликт между властью и культурой, при котором общество не может нормально развиваться. Неужели все-таки исторический опыт ничему не учит Россию?

 

 

Инерция страха

 

Оба условия постепенной демократизации, давление снизу и способность к реформам наверху, не выполняются у нас, в сущности, из-за страха, а точнее, из-за инерции страха, вошедшего в нашу жизнь при Сталине. Страх, который парализует общество это страх сталинских жертв, страх, испытываемый властью, — страх самого Сталина. Пришедший к власти в результате невиданного в истории террора, Сталин подозревал каждого в тайном вынашивании планов возмездия, в каждом видел скрытого врага. Очевидно, этот элемент и до сих пор сохраняется в высшем руководстве. Жестокие и бессмысленные репрессии против инакомыслящих (которые вовсе не стремятся к вытаскиванию руководителей из их кресел) свидетельствуют о наличии этого элемента и в то же время регенерируют, подкрепляют его. Образуется порочный круг. Чтобы разорвать его, нужен хотя бы какой-то минимум доверия между властью и обществом, чтобы разграничить борьбу за идеи от борьбы за власть. Но при той пелене страха и лжи, которая нас окутывает, даже достижение этого минимума — труднейшая задача. Власть настолько боится реальных проблем, которые стоят перед страной, что даже не хочет назвать их по имени; она предпочитает отрицать очевидные факты. Это политика страуса, который прячет голову в песок от страха.

 

 

Дискуссия с большевиком

 

Разумеется, процесс демократизации не может не повлечь каких-то перемещений в партийно-государственной иерархии. Люди, решительно неспособные к работе в меняющихся условиях, должны будут сойти с политической сцены. Но если проводить реформы умело и постепенно, то они не будут угрожать основной массе правящего слоя. Человек — существо обучаемое, способное менять стиль жизни и работы при изменении условий. Почему мы должны думать, что советский партработник в этом отношении радикально (чуть ли не биологически) отличается от остальных людей? Мастодонты, конечно, должны будут постепенно вымереть, но обществу это пойдет только на пользу.

Тут я слышу голос современного большевика:

"Все это идеализм и иллюзии. Классовый интерес партийной верхушки состоит в том, чтобы ничего не менять ни на йоту. Они выросли в определенных политических условиях и привыкли, приспособились к ним. Они вполне довольны жизнью.

Зачем им демократизация, которая нарушит их покой, выну­дит как-то выкручиваться в новых условиях, доказывать свою правоту или другие достоинства на широких собраниях, риско­вать провалом на свободных выборах? Заставить их пойти на демократизацию, это все равно что заставить волка кушать капусту, это противоречит их природе, их классовому интересу".

Внешне правдоподобное, это возражение грешит тем, что вы­дает часть истины за всю. Указанный в нем эффект несомнен­но имеет место, смешно было бы его отрицать. Желание спо­койной жизни правящим слоем препятствует демократизации. Но чтобы сделать из этого эффекта решительный вывод о не­возможности демократизации, надо его дополнить еще несколь­кими положениями. Во-первых, надо предположить, что клас­совый интерес правящего слоя исчерпывается спокойной жиз­нью, так что никакие другие устремления ему как классу не свойственны. Но это неверно даже в рамках чисто марксистско­го подхода. Классовый интерес — это интерес, порожденный функцией данного класса в обществе. По Марксу, капиталист стремится к наживе не потому, что он жаден как личность, а потому, что такова его роль в обществе, в системе произ­водства, и если он будет вести себя иначе, то разорится и пере­станет быть капиталистом. Функция партийно-государственно­го аппарата — управлять страной. Он эту функцию и выполняет, однако далеко не наилучшим образом: тяжело опираясь на страх и широкий диапазон наказаний и не обеспечивая необ­ходимых условий для развития народного хозяйства и куль­туры. Более того, можно с уверенностью сказать, что если он не сменит стиля управления, то это приведет либо к полному окостенению с неизбежным разрушением от внешних причин, либо к революционному взрыву изнутри. Ни то, ни другое не соответствует классовым интересам правящего слоя. В его интересах была бы именно постепенная демократизация с вы­свобождением творческих сил народа, но при сохранении свое­го руководящего положения и власти. Трудности этого пути, в частности риск, что правящий слой не сможет сдержать про­цесс демократизации в определенных рамках, удерживают пра­вящий класс от шагов в направлении демократизации. Но какое отношение это имеет к социальным функциям правящего слоя? Неспособность найти приемлемое решение в сложной ситуации, а именно, найти путь демократизации с уверенным сохранением своей власти, никак не может быть выведена из со­циальной функции или социальных интересов правящего слоя. Если люди по лени, трусости или глупости не стремятся к тому, что было бы для них идеальным, то так и надо говорить, а не выдавать человеческие недостатки за социальный классовый интерес. Но действительно ли эти недостатки у представите­лей правящего класса так велики, что полностью, в любых условиях, блокируют возможность демократизации? Откуда это известно? Только из того, что они до сих пор этого не сде­лали? Но ведь состав каждого социального слоя непрерывно обновляется, и каждый процесс имеет свое начало.

Второе положение, неявно содержащееся в "большевист­ской" точке зрения, состоит в том, что классы в обществе разделены как бы непроницаемыми стенками, обладают каж­дый своей культурой и моралью и борются между собой, вы­ступая каждый как единое целое за свои классовые интересы. Это — марксистская вульгаризация реальной общественной жизни. Культура общества едина и оказывает огромное вли­яние на все классы, на всех членов общества. Классы не моно­литы, и борьба между классами отнюдь не единственный и не всегда самый важный фактор, определяющий развитие обще­ства. Деление и объединение людей по их психологическим качествам, по мировоззрению, по таким признакам, как честность, доброта и т. п., не менее важно, чем деление на классы, а оно проходит через все социальные слои.

Марксисты обычно стремятся представить социальные сдвиги исключительно результатом борьбы угнетенных классов против правящих, игнорируя те изменения, которые происходят в правящих классах вследствие эволюции культуры. Между тем, эти изменения по меньшей мере столь же важны, как и прямое силовое сопротивление угнетенных, и если культура не эволюционирует, то, несмотря на периодические восстания угнетенных, их участь может не улучшаться на протяжении, столетий, что мы видим на примере ряда стран Востока. История европейской цивилизации определенно указывает на решающую роль эволюции культуры, а не силового фактора. Усо­вершенствование оружия и транспорта дало физическую воз­можность небольшой части общества держать в полном по­виновении всех остальных; технически это стало легче, чем в странах Древнего Востока. Тем не менее, европейская циви­лизация, если не считать некоторых отклонений, идет по пути непрерывного уменьшения уровня насилия управляющих над управляемыми. Тоталитаризм в восточных странах со всей наглядностью показывает, как можно повелевать людьми с помощью западной технологии при отсутствии западной культурной традиции.

Согласно марксизму, изменение общественных отношений является следствием развития материальной культуры: при определенном уровне производительных сил оказывается выгоднее иметь свободного арендатора, чем раба, и т. д. Что этот эффект имеет место, столь же несомненно, как и то, что он не является решающим. Более важный и прямой эффект мы наблюдаем непосредственно вокруг себя, если только не закрываем глаза, чтобы изобрести наукообразное "материалистическое" объяснение. Просто эволюция общественного сознания (под действием сил, которые не выводятся из материального производства, несмотря на все усилия марксистов) приводит к тому, что и цели, и методы правящего класса меняются, и он уже не хочет и не может поступать в соответствии со ста­рыми рецептами. Возьмем англичан в Индии. Они представля­ли собой военно-бюрократический правящий класс, и никаки­ми ухищрениями невозможно доказать, что в их "классовых интересах" было уйти из Индии. Если бы они были полны реши­мости остаться любой ценой и применяли бы в 20-м веке столь же или еще более жестокие методы подавления, чем в 19-м, получила бы Индия независимость? Я не хочу преуменьшить значения борьбы индийцев за независимость, но решающими ас­пектами этой борьбы были идейный и моральный. Если бы играли роль только экономические и военные факторы, то англичане не ушли бы из Индии. Физическая возможность у них была.

Необходимые условия демократических реформ — в нашем образе мышления. Общественное сознание в своем существе едино, оно пронизывает все слои общества. Нельзя сваливать в большевистском духе всю вину на "новый класс". В стране, где ученые с мировым именем, выслуживаясь перед властью, способны поливать грязью своего единственно честного и мужественного коллегу, чего ожидать от партийных и государственных чиновников?

Нет, никто не убедит меня в том, что существуют какие-то "объективные" причины, по которым невозможна постепенная демократизация. Все это лишь способы оправдания бездействия. Встанем мы или нет на путь, открывающий перспективы на достойное человека будущее, зависит только от нас самих. И если не встанем, то никаких оправданий этому не будет.

 

 

Движение за права человека

 

Советский человек, воспитанный в духе принципа "экономика — базис, идеология и политика — надстройка", склонен требовать от каждого, кто решается высказываться на обще­ственно-политические темы, прежде всего конкретного проекта экономических преобразований (желательно с длинными столбцами цифр и диаграммами). Иной подход считается "несерьезным": ведь политика есть отражение экономических интересов; как же могут сограждане поддерживать вас, если они не знают, какие у вас конкретные планы в области экономики? А если у вас вообще нет таких планов, так о чем же говорить?

На самом деле в наших нынешних условиях именно этот подход — с экономического конца — является совершенно несерьезным. Из изложенной мною социальной философии следует необходимость либерализации экономики, повышения роли частной инициативы, перестройки экономической системы в духе принципа структурно-функционального параллелизма. Но я не собираюсь никак конкретизировать эти общие принципы. Экономика — огромная, сложнейшая система с мно­жеством запутанных косвенных связей, и сколько-нибудь ответственный подход к модификации этой системы требует ее детального изучения. Дело не только в том, что я не экономист по специальности: даже очень знающий экономист не мог бы, я думаю, дать в одиночку обоснованный и достаточно конкретный план экономических реформ. Необходима работа большого коллектива в обстановке свободных обсуждений и свободного обмена информацией. Необходима свобода экспериментирования в широких масштабах. Эти условия — политические, и пока они не выполнены, экономические проблемы не только не разрешимы, к ним даже невозможно найти конкретного подхода. Камнем преткновения у нас является политика, а не экономика.

То же относится к конкретным вопросам законодательства, административного управления, партийной жизни и т. п. Серьез­но обсуждать их и искать решений можно только при условии соблюдения элементарнейших, самых основных гражданских и политических прав личности. Проблема основных прав лич­ности стоит особняком, это начало всех начал.

Под основными правами личности понимают обычно следу­ющие права, выраженные в четырех статьях Всеобщей декла­рации прав человека ООН (это понимание принято, в частности, организацией "Международная Амнистия") :

Статья 5. Никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению или наказанию.

Статья 9. Никто не может быть подвергнут произвольному аресту, задержанию или изгнанию.

Статья 18. Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою ре­лигию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных обрядов.

Статья 19. Каждый человек имеет право на свободу убежде­ний и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ.

Сознание необходимости отстаивать основные права челове­ка породило в Советском Союзе движение, которое к насто­ящему времени имеет примерно десятилетнюю историю. В нем участвуют люди самых различных политических и философ­ских воззрений, оно не является политической партией, не имеет

{236}

формального членства, организации, руководства и т. п. Оно не имеет даже определенного названия: раньше его обычно назы­вали "Демократическим движением", теперь чаще называют "Движением за права человека". Тем не менее, оно реально су­ществует и представляет собой, несмотря на свой ничтожный в масштабе страны численный состав, серьезное общественное явление. Его участники ("диссиденты" или "инакомыслящие") связаны общим неприятием тоталитаризма, общими выступле­ниями против конкретных нарушений прав человека, общим интересом к неподцензурным литературным произведениям. Печатным органом Движения можно считать "Хронику текущих событий".

Так как у Движения за права человека в СССР нет определен­ной организационной структуры, то нельзя говорить и о нали­чии у него определенной программы. Существуют лишь общие принципы, разделяемые большинством участников Движения. В рамках этих принципов каждый диссидент высказывает свои собственные соображения и предложения.

Я хочу предложить следующий примерный план демократи­ческих реформ, который намеренно выражен не в терминах конкретных законодательных актов, постановлений прави­тельства и т. п., а в общих терминах, и является поэтому ско­рее схемой мероприятий, чем их конкретным планом. Конкре­тизация этой схемы выходит за рамки моих задач как автора настоящей книги, она имеет смысл лишь на политическом уровне, то есть в процессе коллективных обсуждений и вы­ступлений (обсуждения желательны с участием представите­лей власти). Кроме того, она может меняться по ходу дела.

1. Прекратить судебные и психиатрические преследования за обмен информацией и идеями, за критику общественной системы и власти, за проповедь религиозных убеждений и за изъявление желания покинуть страну. Обеспечить гласность всех открытых судебных заседаний, то есть возможность при­сутствовать на них любого советского или иностранного граж­данина, изъявившего на то желание заранее, а также возмож­ность делать фотоснимки и звукозапись.

2. Объявить амнистию всем политическим заключенным, то есть узникам совести в определении "Международной Амнистии" Это определение таково: люди, подвергаемые какому-либо физическому принуждению либо из-за своих религиоз­ных или политических убеждений, либо по какой-либо другой причине, касающейся их убеждений, либо из-за своего этниче­ского происхождения, цвета кожи или языка, при условии, что эти люди сами не применяли насилия и не призывали дру­гих к применению насилия. К этой категории людей относят­ся прежде всего все лица, осужденные по статьям 70 и 190-1 УК РСФСР или аналогичным статьям других союзных респуб­лик.

3. Отменить предварительную цензуру печати и других средств массовой коммуникации.

4. Разрешить свободный обмен людьми и информацией со всеми странами мира. А именно:

— разрешить свободный выезд за границу и возвращение в страну;

— разрешить свободную продажу зарубежных газет, журна­лов и книг;

— прекратить произвольное задержание писем и других ма­териалов, посылаемых по почте за границу и из-за границы;

— прекратить глушение радиопередач;

— прекратить отключение телефонов за не понравившиеся властям разговоры.

Во всех указанных видах обмена акты запрещения или изъя­тия могут предприниматься только по решению открытого су­да.

(Осуществить преобразования, указанные в этих четырех пунктах, можно было бы очень быстро (в течение месяца) без всякого риска для системы и власти. Это, собственно гово­ря, то, что советское правительство обязалось сделать на сове­щании в Хельсинки, и выполнение этого обещания сильно повы­сило бы престиж СССР за рубежом и открыло бы новые благо­приятные перспективы в отношениях со странами Запада. Сле­дующие два пункта потребуют больше времени и некоторой осторожности.)

5. Вместо существующей у нас комедии "выборов" из одно­го кандидата, ввести выдвижение нескольких кандидатур на каждое место при выборах во все государственные и партий­ные органы.

6. Разрешить все ассоциации граждан, не пропагандирующие насилия и не имеющие статуса политической партии, и предоста­вить им возможность нормального функционирования. В частно­сти, разрешить ассоциациям иметь свои, независимые от прави­тельства и партии, печатные органы и средства размножения. Свободная печать необходима современному обществу.

Было бы, конечно, прекрасно, если бы все эти мероприятия были проведены по инициативе сверху. Однако на такую инициа­тиву трудно рассчитывать. Необходимо давление снизу, то есть осуществление своих гражданских прав "в явочном порядке". Помогает этому то, что на словах наше государство считается свободным и демократическим, поэтому борьба за права челове­ка является в значительной степени приведением дел в соответ­ствие со словами.

Свобода ассоциаций, независимых от партийно-государствен­ных органов, даже с учетом того ограничения, которое фигури­рует в моей программе, остается наиболее трудным пунктом. Но без свободы ассоциаций смешно говорить о правах человека и о демократии. В рамках Движения за Права Человека возникло несколько независимых ассоциаций, последней из которых яв­ляется Группа содействия выполнению Хельсинкских соглаше­ний, образованная в мае 1976 г. В перспективе, мне кажется, на­до надеяться на возникновение все большего числа независимых ассоциаций, связанных с самыми различными аспектами жизни. Возьмем, например, такой волнующий всех вопрос, как загряз­нение окружающей среды. Государственные органы вряд ли мо­гут обеспечить детальный и объективный контроль, ибо борьба за чистоту среды — именно в интересах частных граждан, а не го­сударственных организаций. Необходимы независимые общест­венные организации. Другой вопрос такого рода — безопасность на транспорте. Об авиационных катастрофах у нас в газетах сооб­щается только в том случае, если в числе погибших есть иност­ранцы. Статистика катастроф не публикуется. Очевидно, госу­дарство опасается, что, познакомившись с этой статистикой, граждане откажутся летать на самолетах. Один инженер сказал:

"Я никогда не летаю на самолете. И знаете почему? Я работаю на заводе, где делают самолеты, и знаю, как их делают". Секрет­ность в вопросе о катастрофах несомненно увеличивает число ка­тастроф, ибо она позволяет затушевать глубокие причины, вызы­вающие их. Секретность позволяет пренебрегать интересами ря­довых граждан ради удобства каких-то лиц в иерархии государ­ственного управления. Это то самое, что в отношении капитали­стических стран на нашем пропагандистском языке называется "приносить интересы трудящихся в жертву интересам монопо­лий". Впрочем, когда речь идет о человеческих жизнях, слово "интересы" становится слишком слабым. Фактически, отказ го­сударства публиковать статистику катастроф и обстоятельства вокруг катастроф — это завуалированное убийство им своих граждан. И здесь выходом из положения является только созда­ние независимых общественных организаций для контроля, так как государство — слишком заинтересованная сторона. Наконец, на каждом предприятии, в каждом коммунальном хозяйстве есть множество вопросов, которые могут быть решены только при наличии независимых контролирующих органов, а независи­мые ассоциации ученых, художников и т. д. могли бы сыграть огромную роль в плане чисто профессиональной деятельности.

Борьба за права человека во многих отношениях более труд­ное дело, чем революционная борьба за власть. Зато она приво­дит к устойчивым благотворным переменам в образе мышления и образе жизни общества. Я бы назвал ее скорее не борьбой, а ра­ботой. Это трудная, долгая и в наших условиях опасная работа. Однако это единственный путь к человеческому существованию. Это демократия в действии, демократия в массах. На этот путь встали и продолжают по нему упорно идти вперед народы веду­щих стран Запада. И другого пути нет.

 

 

Восток и Запад

 

Ныне во всех континентах, во всех районах Земного шара организованы и функционируют "кружки по изучению великих идей чучхе товарища Ким Ир Сена", "исследовательские институты по трудам товарища Ким Ир Сена", "общества читателей трудов товарища Ким Ир Сена", движение за изучение идей чучхе уже вышло из рамок кружковой деятельности и расширяется в порядке зонального и континентального общего движения...

С каждым днем увеличивается число читателей бессмертных классических трудов великого вождя товарища Ким Ир Сена.

Журнал "Корея", №10 (229), 1975 г.

 

Доклад Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева еще не был окончен, а огромный, всеохватывающий к нему интерес в Англии рос от часа к часу...

Надо ли говорить, что сегодня в Англии нет ни одной столичной газеты, которая бы не отвела место на первой полосе репортажам, посвященным работе форума советских коммунистов, как правило, с портретами Генерального секретаря ЦК КПСС на трибуне съезда.

"Комсомольская Правда", 26 февраля 1976 г.

 

Если бы Советский Союз был единственной страной на Земном шаре, то, возможно, что уже сделанные им шаги на пути к стационарному тоталитаризму оказались бы необратимыми.

Однако действительное положение в мире не так мрачно. Страны свободного мира все еще занимают ведущее положение в мировом хозяйстве и культуре, и пока они сохраняют это поло­жение, победу тоталитаризма ни в какой "отдельно взятой" стране нельзя считать окончательной. Тоталитаризм не стал еще общемировой нормой, тоталитарным странам приходится считаться с мировым общественным мнением.

Эволюционирующее мировое общество предъявляет ко всем странам требования, которые не могут быть удовлетво­рены на пути застойного тоталитаризма. Поэтому, если тотали­таризм не захлестнет весь мир, то, надо полагать, свежий воз­дух рано или поздно проникнет и в Советский Союз, и в Ки­тай. Противное возможно только в случае жестокой изоляци­онистской политики со стороны тоталитарных стран. Реальна ли эта возможность? Сколько бы ни пытались китайцы или ко­рейцы убедить себя и других, что свет льется на современный мир с Востока, они прекрасно понимают, как понимаем и мы, что исторический процесс, охвативший сейчас весь мир, есть вестернизация, усвоение и распространение культуры, возник­шей в Западной Европе. Распространяясь, западная культура впитывает в себя некоторые элементы восточных культур. Это, конечно, очень важно для будущей глобальной цивили­зации, но не меняет того факта, что в формирующейся культу­ре активной стороной является культура Запада, а не Востока. Тоталитарные страны — это фронтовые зоны формирующейся культуры, отсюда вытекают основные черты отношения чело­века в этих странах к человеку "тыла", центральной зоны. Это смесь болезненного ощущения своей неполноценности со здо­ровым ощущением своей энергии, своего желания "догнать и перегнать". Длительный, систематический изоляционизм в по­добной ситуации немыслим.

Для тоталитарных стран, как и для стран Третьего мира, Западный мир является единственным и естественным масшта­бом, мерой всех вещей. Самовосхваление советской пропаган­ды, ее попытки внушить, что "социалистические" страны ста­ли центром мировой культуры,— не больше, чем один из при­емов выполнения ею основной задачи - дезинформации насе­ления. До какой-то степени она достигает цели, и от "простого человека" можно иногда услышать словесные формулировки в этом смысле. Но в глубине души все без исключения знают, где масштаб и где точка отсчета. Знают это и вожди. Для вож­дей тоталитарных стран очень важно, чтобы изучение их "вели­ких идей" расширялось "в порядке зонального и континенталь­ного общего движения" и чтобы их еще не оконченные докла­ды вызывали в западных странах "огромный, всеохватываю­щий интерес", который бы "рос от часа к часу". А также, чтобы ни одна столичная газета не упустила случая напечатать их порт­рет.

Два обстоятельства играют роль в возросшей - и возрас­тающей — чувствительности советских руководителей к общест­венному мнению на Западе.

Во-первых, произошел переход от революционной фазы советского общества к стационарной фазе. В революционной фазе многое прощается как временное, переходное. Накал страстей так велик, что на его фоне внешние воздействия теря­ются. Определенная доля изоляционизма в такие периоды неизбежна, общество замыкается само на себя. Стационарная фаза предъявляет новые требования к взаимодействию с внеш­ним миром, его роль увеличивается.

Во-вторых, изменились настроения в важных для Советско­го Союза кругах западного общества. Советское государство никогда не было равнодушно к своему образу в западном ми­ре, оно и возникло как "прорыв цепи мирового капитализма", лозунг мировой революции не сходил со сцены в течение многих лет после октября 1917 года. Неверно думать, будто Сталин не заботился о престиже СССР на Западе: просто в тех кругах, на которые он опирался, то есть среди рабочих и левой интел­лигенции, этот престиж был неизменно высок, несмотря на все совершаемые режимом Сталина зверства. Желание верить в то, что первое в мире социалистическое — без кавычек — го­сударство в самом деле существует, было так велико, что люди отказывались признавать очевидные факты и восторженно аплодировали палачам. Пакт 1939 года с Гитлером был силь­ным ударом по престижу Советского Союза, но разгром фа­шистской Германии, героизм, проявленный народом в войне, и его тяжелые жертвы реабилитировали режим — хотя это и нелогично — в глазах многих людей на Западе. Возросло вли­яние иностранных компартий, которые тогда все без исключения рассматривали КПСС как единственно возможный образец для подражания и славословили Сталина. В 1945 году Теодор Драйзер обратился к председателю коммунистической партии США Фостеру с просьбой принять его в партию. Он писал:

"Вера в величие и достоинство человека всегда была руководящим принципом моей жизни. Логика моей жизни и моей работы привела меня в коммунистическую партию".3 И это в то время, как разработанная сталинцами массовая технология растаптывания человека, унижения его достоинства стали основой стабильности нового общества!

Только после XX съезда КПСС в 1956 году (бессмертное деяние Хрущева) стала пелена постепенно спадать с глаз. Эпо­ха гарантированных аплодисментов кончилась, и для поддер­жания престижа руководство оказалось вынужденным идти на уступки общественному мнению.

Политическое и культурное взаимодействие с внешним ми­ром делает необходимым и экономическое взаимодействие. Стараясь не слишком отстать от западного уровня жизни, мы ввозим пшеницу; стараясь угнаться за научно-техническим про­грессом, мы ввозим компьютеры; стараясь не выглядеть дика­рями, мы следим за западной модой и снабжаем верхний слой общества заграничной одеждой, обувью, косметикой, предме­тами домашнего обихода и т. п. В результате совокупного действия всех этих факторов западный мир продолжает оста­ваться фокусом, центром притяжения в психологии советско­го человека. Поездки за границу и особенно в страны Запада -одна из главных приманок, с помощью которых власти со­здают послушную им прослойку интеллигенции и постоянный рычаг воздействия на нее.

Трудно представить себе, чтобы кто-то из главных начальни­ков в СССР взялся систематически свертывать и обрезать кон­такты с Западом. Он не найдет в этом деле поддержки. В борь­бе за власть изоляционистские лозунги возможны, они прак­тически не отделимы от призыва к завинчиванию гаек. Дескать, "распустили народ", и все из-за этих контактов с Западом. Можно допустить, что такого сорта демагогия будет использована, чтобы кого-то столкнуть сверху, а кого-то поставить вместо него. Но будет наивен тот, кто примет эти слова все­рьез: они лишь прием в борьбе, тактический ход. Как только новые люди окажутся у власти, логика вещей заставит их нала­живать и углублять контакты с Западом. (Я не обсуждаю здесь конкретных политических вопросов, таких как отношения с Китаем, а ведь они играют далеко не последнюю роль.) Так бы­ло с Хрущевым, так обстоит дело с Брежневым, так будет при его преемниках в предвидимом будущем.

 

 

Победа "реализма"

 

Запад далеко не полностью использует свои возможности влияния на Советский Союз. Говоря о влиянии, я имею в виду, конечно, влияние в области основных прав человека, осуще­ствляемое через сферу культуры и торговлю. Находясь в здра­вом уме, никто не станет сейчас призывать к применению силы или к угрозам применения силы, каково бы ни было соотно­шение военных потенциалов сверхдержав. Межгосударствен­ные договоры, имеющие целью уменьшить опасность воору­женного конфликта,— большое достижение политического ра­зума и здравого смысла; все это так очевидно, что нет необ­ходимости и говорить об этом. Но распространение своих идей через посредство мирных дружественных связей — законное право каждого человеческого сообщества, а если оно по-насто­ящему верит в справедливость своих идей, то не только право, но и обязанность. Идея свободы личности — великая идея, ле­жащая в основе западной цивилизации. Пассивность и нереши­тельность Запада в распространении этой идеи — свидетельство кризиса западной цивилизации, кризиса веры.

Джинсы и поп-музыка легко пересекают государственные границы. Наверное, потому, что они всегда на виду, их воздей­ствие непрерывно. Но когда западный человек вступает в об­щение с советской системой, он свои идеи вежливо прячет в карман. Считается признаком хорошего тона при професси­ональных контактах между людьми из разных "лагерей" время от времени клясться друг другу в отсутствии намерения втя­нуть собеседника в "политический" спор. "Ну, это уже политика" — говорит советский ученый за границей, скажем, в Аме­рике, почуяв, что разговор поворачивается в опасном направ­лении. "О да, конечно, оставим это, ~- говорит американец с готовностью, и даже как будто извиняясь. — Не будем зани­маться политикой: у вас свои взгляды, у нас — свои. Наука нейтральна. Давайте выпьем за расширение научных связей, за дружбу между нашими народами!" Взаимное удовлетворе­ние и полное согласие. Дружба между народами. Разрядка меж­дународной напряженности. Детант. Меня только интересует вот что: понимает ли американец, что если наука и нейтральна, то он, занимая эту позицию, вовсе не нейтрален, а служит опо­рой и поддержкой тоталитаризма? Понимает ли он, что, отделяя себя от того, что он вслед за своим советским коллегой назы­вает "политикой", он в действительности отделяет себя от простой порядочности, от фундаментальных этических прин­ципов? Ведь для советского человека все, что выходит за рамки физиологических отправлений и указаний начальника по рабо­те,— политика. Нравственность? Политика! Гуманность? По­литика!! Совесть? Политика!!! Простая искренность, отвлечен­ная от политических соображений (а если не отвлеченная, то какая же это искренность?), объявляется идейно порочной "абстрактной" искренностью. Так была заклеймена   статья журналиста Померанцева "Об искренности в литературе", по­явившаяся в первый период оттепели после смерти Сталина. "Литературная газета" писала: "Советской общественностью уже справедливо оценена статья В. Померанцева "Об искрен­ности в литературе" как идейно порочная, написанная с иде­алистических позиций, противопоставляющая принципам идей­ности, партийности литературы, критерию правдивого отобра­жения действительности абстрактную искренность".4

Граждане СССР делятся на две категории: граждане перво­го сорта, которым разрешают ездить за границу, и граждане второго сорта, которых за границу не пускают. Граждане пер­вого сорта - это особо проверенные, надежные люди, относи­тельно которых начальство уверено, что они будут в точности следовать всем данным им указаниям и никогда не позволят себе проявить свое собственное лицо (ежели таковое существует). Причем, это относится к поведению не только за границей, но и дома, ибо, как я уже отмечал, поездка за границу является наградой, которую еще надо заслужить. "Подпишешь письмо против Сахарова - поедешь, не подпишешь - не пое­дешь" — это не фигуральное выражение, а буквальные слова, сказанные одному сотруднику института, где Сахаров рабо­тает. Таким вот образом и осуществляется выбор тех, кому разрешено выходить на международную сцену. Мировое сооб­щество санкционирует этот выбор. Рукопожатия, тосты, апло­дисменты.

Я далек от мысли предлагать бойкот культурных связей. И я отнюдь не против рукопожатий с лицами, облеченными доверием властей. Санкция — не в том, что западный мир прини­мает тех, кто отобран властями. Пусть себе едут. И чем боль­ше, тем лучше. Санкция — в том, что принимают только их, что отбор, производимый властями, стал нормой, против кото­рой никто всерьез не протестует. А что стоило бы, например, принять такой принцип: в каждом мероприятии по культур­ному обмену (научная конференция, обмен студентами, га­строльные поездки и т. п.) небольшая часть участников, напри­мер, одна пятая или десятая, определяется по выбору проти­воположной стороны; если же указанным людям не дают раз­решения на поездку по политическим причинам, то все меро­приятие отменяется. (Этот принцип, разумеется, должен был бы проводиться исключительно на уровне общественного мне­ния в заинтересованных организациях, без участия правитель­ственных органов.) Но нет, западные партнеры предпочитают без звука принимать тоталитарные правила игры.

Волна протестов на Западе против преследований за убеж­дения в СССР в последние годы нарастает, и она приносит свои плоды. Среди ученых наибольшую активность проявляют мате­матики. Благодаря их усилиям, в частности, был в конце кон­цов освобожден из психиатрической больницы Л. Плющ. Во время подготовки 4-ой Международной конференции по искус­ственному интеллекту (Тбилиси, сентябрь 1975 г.) группа американских членов оргкомитета пригрозила советским уст­роителям конференции бойкотом, в случае если проф. Лер-неру (уволенному с работы после подачи заявления на выезд в Израиль) не будет предоставлена возможность выступить с докладом. Но все действия подобного рода в некотором смыс­ле "нетипичны": они инициируются отдельными поборниками прав человека скорее вопреки желанию основной массы, чем в соответствии с ним. Не они определяют атмосферу культур­ных связей. Атмосфера все еще такова, что преследование инакомыслящих и удушение свободы творчества — это "внут­реннее дело" тоталитарных стран, в которое человек Запада не должен вмешиваться. Пока сохраняется эта атмосфера, культурный обмен работает на укрепление тоталитаризма: в назидание молодежи советские власти выводят на международ­ную арену послушных и заживо погребают непослушных.

Стационарный тоталитаризм нуждается в международном признании. И это ему удается. Тоталитаризм стал одним из спо­собов существования общества, столь же законным, как лю­бой другой. Представители тоталитарной культуры — это коле­сики машины, перемалывающей человеческое сознание ,— разъез­жают по свету, не испытывая ни малейшего неудобства, а на­против, встречая всюду почет и уважение. Тоталитаризм стано­вится нормой. Пока — одной из норм. Но не станет ли он завт­ра единственной ("единственно-научной", "единственно про­грессивной" и т. д.) нормой?

Признание тоталитаризма нормой со стороны западной об­щественности приветствуется советской и просоветской про­пагандой как "реалистический подход", "политический реа­лизм", "победа реализма" и т. п. Слово "реализм" эксплуати­руется со вкусом, с удовольствием. Понимать его надо, конеч­но, как примирение с реальностью тоталитаризма, как сдачу позиций. Этот же термин эксплуатируется и капитулянтами с западной стороны. Поскольку он несет положительную эмо­циональную нагрузку (ассоциируясь с трезвостью, с мудро­стью),сдача позиций представляется чуть ли не победой.

И еще есть одно понятие, которое служит постоянным пово­дом для спекуляций. Это "беспристрастность".

Что такое беспристрастность?

В августе 1973 г. голландская секция "Международной Ам­нистии" направила Международному исполнительному комитету в Лондоне документ под названием "Является ли Амнистия достаточно беспристрастной?". Соображения по этому поводу были наиболее ясно сформулированы в указанном документе г-ном X. Левенбергом.5 Вкратце они сводятся к следующему.

Люди, поддерживающие "Международную Амнистию", сосре­доточены главным образом в странах Западной Европы и Се­верной Америки. В других же странах, причем не только тота­литарно-социалистических, но и в странах Третьего мира, "Международная Амнистия" представлена лишь опекаемыми узника­ми совести. Это наносит серьезный ущерб представлению о "Международной Амнистии" как о нейтральной организации, которое всегда считалось ее козырем. Одну из причин непри­ятия "Международной Амнистии" автор усматривает в том, что в своей деятельности эта организация делает упор на граждан­ские и политические права человека, а социальным, экономи­ческим и культурным правам отводит подчиненное место.

Различие между этими двумя группами прав состоит в сле­дующем. Гражданские права необходимы для "свободы от страха"; государству предъявляется требование, чтобы оно не препятствовало свободному выражению идей и обмену информацией между гражданами. Необходимость соблюде­ния гражданских прав — основа западноевропейского либера­лизма, ведущего начало от эпохи Возрождения. Социально-экономические права имеют своей целью "свободу от нуж­ды". От государства требуется, чтобы оно тем или иным пу­тем эту  "свободу от нужды" обеспечило. Представление о социально-экономических правах личности — гораздо более позднего происхождения, это одна из основ социализма. В 20-м веке под влиянием рабочего движения социально-экономиче­ские права были включены в конституции многих капиталисти­ческих стран, однако в социалистической идеологии они зани­мают гораздо более видное место. По учению Маркса, произ­водительные силы и производственные отношения, которые отражаются в социально-экономических правах, являются определяющим элементом, "базисом", а гражданские и поли­тические права есть нечто вторичное, "надстройка".

Таким образом, упор на ту или другую группу прав чело­века имеет отчетливо видимую идеологическую компоненту, что нашло отражение в истории соответствующих международ­ных документов. Всеобщая декларация прав человека ООН была результатом инициативы западных держав (1948 год). В 1966 году Международная конвенция по гражданским и по­литическим правам и Международная конвенция по экономи­ческим, социальным и культурным правам были приняты Ге­неральной Ассамблеей ООН после 18 лет дискуссий и ком­промиссов, которые показали, что первую группу прав про­двигали западные страны, а вторую — социалистические и боль­шинство развивающихся стран.

Статьи 5, 8, 18 и 19 Всеобщей декларации прав человека, на которых основывает свою деятельность "Международная Ам­нистия" целиком покрываются Конвенцией по гражданским и политическим правам. "Вывод самоочевиден, — пишет X. Левенберг, — до тех пор, пока "Международная Амнистия" ограни­чивается категорией гражданских и политических прав, ее нейтральность, с точки зрения социалистических и развива­ющихся стран, воображаемая. Это ограничение означает от­каз признать социалистическую концепцию прав человека, и следовательно, отдает предпочтение капиталистической идео­логии... Подводя итог, можно сказать, что из-за своего молча­ливого предпочтения капиталистической концепции свободы (которое логически следует из одностороннего продвижения гражданских и политических прав) "Международная Амнистия" не смогла доказать правительству социалистических и развива­ющихся стран провозглашаемой ею нейтральности".

X. Левенберг заканчивает свои соображения рекоменда­цией изучить, какую роль в отрицательном отношении этих стран к "Международной Амнистии" играют экономические и со­циальные права человека, выраженные в статьях 20 и 23 Всеоб­щей декларации прав человека, с тем чтобы предпринять, ес­ли это окажется необходимым, пересмотр целей организации.

В этом подходе к проблеме меня удивляет диспропорция между соображениями о нейтральности и беспристрастности "Международной Амнистии", с одной стороны, и целями и прин­ципами этой организации, с другой стороны. Как будто не беспристрастность должна вытекать из целей и принципов "Международной Амнистии" а ее цели должны приспосабливаться к чьему-то представлению о беспристрастности, причем далеко не беспристрастному представлению!

Г-н Левенберг совершенно справедливо противопоставляет друг другу две концепции прав человека, а по существу, две концепции общества. Западная концепция провозглашает граж­данские и политические права личности основой основ чело­веческого общежития, непреложным принципом, который на­до соблюдать здесь и сейчас. Экономическая и социальная спра­ведливость рассматривается скорее как цель, как идеал, об осуществлении которого можно говорить лишь в смысле отно­сительном. Тоталитарно-социалистическая концепция общества полностью отрицает гражданские и политические права лично­сти, но частично признает ее социально-экономические права:

в той степени, в которой это необходимо для функционирова­ния государственной машины. Однако, поскольку отрицать права человека сейчас не модно, идеологи тоталитаризма не­сколько приукрашивают свою концепцию для внешнего упот­ребления. В результате на словах признаются все права челове­ка, но на первое место выдвигаются социально-экономиче­ские права. Фактически, это лишь уловка, имеющая целью от­влечь внимание от проблемы гражданских прав. Вряд ли у ко­го-нибудь из серьезных людей могут быть сомнения на этот счет. Сам г-н Левенберг пишет об этой концепции, как мне ка­жется, с явной иронией: "Когда все формы экономической эксплуатации будут искоренены и будет построено бесклассо­вое общество, иными словами, когда экономические, социаль­ные и культурные права будут гарантированы политически, законодательство автоматически приспособится к новому экономическому базису. И только тогда будут созданы условия для осуществления гражданских и политических прав".

Итак, перед нами две концепции, две идейные платформы. Что же должна означать беспристрастность в этом контексте? Что "Международной Амнистии" следует отказаться от выбора между этими двумя концепциями и признать их равноправны­ми? Но это было бы безыдейностью и беспринципностью, а не беспристрастностью. Беспристрастность международной органи­зации означает лишь равное применение ее идей и принципов ко всем странам, общинам, людям.

Акцент на гражданских и политических правах человека — это идейная основа" Международной Амнистии," на которой она возникла и приобрела влияние в международной жизни. Социально-экономические права — совсем другая проблема; пусть важная, но другая. Существует огромное операционалистское различие между гражданскими правами и социально-экономическими правами. Первые сравнительно легко опреде­лимы и проверяемы. Требование гражданских свобод состоит в том, что государство не должно преследовать людей за выра­жение убеждений и обмен информацией. Поэтому совершенно ясно, что должно сделать государство, чтобы удовлетворить это требование: просто прекратить преследования. Социально-экономические права допускают множество  неоднозначно­стей в трактовке и проверке. Но самое главное - их осуще­ствление требует сложного комплекса экономических, полити­ческих, социальных и культурных мероприятий и не известно­го заранее количества времени, причем относительно того, ка­кие именно нужны мероприятия, может быть множество раз­личных теорий и мнений, порождающих различные полити­ческие течения. Универсального рецепта, как достичь изобилия и социальной справедливости, увы, не существует. Критика социально-экономических условий в отдельных странах неиз­бежно привела бы к распаду "Международной Амнистии" на враждующие политические фракции. И тогда она не смогла бы выполнить свою основную функцию, ради которой она была создана — стоять на страже гражданских и политических прав. Именно эту цель - политизации и распада "Международной Ам­нистии"— преследуют тоталитарные страны, стараясь привлечь внимание к социально-экономическим правам в ущерб граж­данским правам.

Другой важный принцип, входящий в идейную основу " Меж­дународной Амнистии" это ограничение сферы защиты лишь теми лицами, которые не применяют и не пропагандируют на­силия. Этот принцип тоже подвергается кое-кем критике. Ар­гумент таков. Бывают такие режимы, которые, с одной сторо­ны, бесчеловечны и отрицают основные права личности, а с другой стороны, могут быть изменены только насильственным путем; в этих случаях насилие надо признать оправданным.

Эти доводы совершенно неосновательны. Допущение насилия хотя бы в одном случае будет означать, что "Международная Амнистия" взяла на себя функцию общей оценки политических режимов и даже выбор средств для их свержения. Это ради­кально изменило бы идейную основу организации. От полити­ческой нейтральности не осталось бы и следа." Международная Амнистия" сильна тем, что она борется именно за гражданские права, а не против режимов, которые эти права нарушают. В этом различии и проявляется нейтральность "Международной Амнистии"

Беспристрастность не есть безыдейность. Да, акцент на граж­данских правах - западная идея. Значит ли это, что междуна­родная организация глобального характера должна от нее отка­заться? Но ведь это — великая идея, необходимая всему миру и незападным странам в первую очередь.

В истории западной цивилизации социально-экономические права человека были завоеваны (в той степени, в которой они завоеваны) после и в результате признания гражданских прав. Взрывоподобное развитие промышленности и науки, произо­шедшее в новое время, неотделимо от западной идеи о сво­боде личности. Однако для стран, проходящих стадию инду­стриализации в 20-м веке, ситуация складывается иначе. Исполь­зуя западную технологию и экономическую помощь великих держав (то есть, в конечном счете, ту же технологию), прави­тельства этих стран получают возможность удовлетворить первичные потребности своих граждан, отказав им в то же время в элементарных гражданских правах. Опять-таки, благо­даря   западной технологии в виде современного оружия и средств массовой коммуникации правительства могут кон­тролировать интеллектуальную и эмоциональную жизнь граж­дан с немыслимой ранее эффективностью.

Этот тоталитарный подход к проблеме модернизации — со­блазн для руководителей страны, сулящий власть и богатство, для нации же в целом - это самообман, приводящий к види­мости успеха лишь в первое время. Это опьянение, "алкого­лем" которого является технология, созданная Западом. Поэто­му и долг Запада — противодействовать тоталитарному опья­нению. Нет ничего удивительного, что "Международная Амнития" черпает свою силу в западных странах. В свое время евро­пейские колонисты и торговцы, продавая спиртные напитки туземцам, доводили до вырождения целые селения и народы. Останется ли западная общественность равнодушной к тому, 1гго это повторяется теперь в новом качестве и в новом мас­штабе, грозя затопить весь мир, в том числе и Запад? От потен­циальных потребителей "алкоголя" не приходится ожидать сопротивления — ведь они еще не знают, что это такое.

То, что в странах Запада так много людей поддерживают "Международную Амнистию" дает основания для надежды. В маленькой Голландии — 15 тысяч членов "Международной Амнистии". Это замечательно.

 

 

Беспристрастность в поляризованном мире

 

Тот факт, что "Международная Амнистия" построена на за­падных идеях, не мешает ей быть организацией глобальной и политически беспристрастной. К сожалению, западное обще­ственное мнение часто бывает склонно в стремлении к ложно понятой "беспристрастности" и "нейтральности" добровольно сдавать позиции в идейной борьбе с тоталитаризмом, прино­сить в жертву жизненно важные идеи. Это проявилось недавно в реакции некоторых кругов на присуждение А.Д. Сахарову Нобелевской премии мира — крупное событие в плане борьбы за права человека и взаимоотношений между Востоком и За­падом.

Один из старейших и известнейших научных журналов ми­ра "Нейчур" пишет в редакционной статье:

"Присуждение Нобелевской премии мира академику А.Д. Сахарову удивило почти всех. Несомненно, одно время его можно было рассматривать как кандидата на Нобелевскую премию по физике, но мало кто думал о нем в контексте премии мира. Так было ли решение комитета в Осло вдохновенным жестом, направленным на расширение сферы "мира" путем включения в нее прав человека как "единственного прочного основания для подлинной и долговечной системы международного сотрудничества" — как гласит формулировка премии, или это был просто политический акт, который мог быть совершен из относительной безопасности Скандинавии и был рассчитан на причинение Советскому Союзу некоторых неприятностей?

Прежде всего необходимо сказать, что деятельность Сахарова — вначале как физика, затем как пропагандиста ограничения вооружений, затем как социал-демократа, борющегося за гражданские права, — достойна восхищения (см. стр. 528). Ес­ли присуждение премии этого года и оспаривается, то спор ни­коим образом не идет вокруг личных качеств академика Са­харова. Далее, не подлежит сомнению, что присуждение пре­мии поддержит Сахарова, если поддержка необходима, в его работе.

Все это хорошо. Но даже если Запад может в целом рассмат­ривать эту премию как присужденную за работу в области прав человека, Советский Союз несомненно рассматривает ее как образчик политического цинизма, имеющий целью поддержку смутьянов. Если бы Нобелевский фонд был политической ор­ганизацией, созданной для поддержки западных идеалов, это не имело бы большого значения — но тогда и Нобелевские премии имели бы только значение Сталинских премий. Пре­тендуя на глобальное значение, Нобелевские премии должны быть свободны от той двусмысленности и поляризации, кото­рые были порождены премией этого года; и не только этого года — недавние награждения Вилли Брандта, Ле Дык Тхо и Генри Киссинджера, все были в своем роде политическими и спорными".6

Я был чрезвычайно обрадован решением Нобелевского комитета. Потому что не было в 1975 году человека, в большей степени заслужившего Нобелевскую премию мира, чем акаде­мик Сахаров. Формулировка премии верна: соблюдение основ­ных прав человека в глобальном масштабе — единственная на­дежная основа мира. С закрытым обществом подлинного мира быть не может. Вклад Сахарова в дело прав человека — вклад в дело мира, и он значительнее, чем торжественно провозгла­шаемые обязательства, которые нарушаются на следующий день после подписания. Далее, при присуждении премии мира играет роль не отдельный продукт личности — научное открытие, художественное произведение — а личность в целом, ее влияние на современников. Мы видим в Сахарове одну из немногих титанических личностей нашего времени.

Все эти соображения, для меня совершенно несомненные, отнюдь не были очевидными, как мне было известно, для широ­кой публики на Западе. Решение Нобелевского комитета было нетривиальным, оно требовало известного мужества и вызвало приятное удивление.

Статья в "Нейчур", напротив, вызывает неприятное удив­ление. Дело не в том, что кто-то не согласен с решением Нобе­левского комитета, дело в аргументах, выдвигаемых журналом. Я готов был бы выслушивать и обсуждать любые доводы отно­сительно вклада Сахарова в дело мира. Но вклад Сахарова в дело мира в статье не обсуждается, а его личности дается высо­кая оценка. Единственная причина, по которой "Нейчур" кри­тикует решение Нобелевского комитета, — что оно вызовет недовольство Советского Союза. Итак, неважно, какова роль Сахарова в международной жизни, неважно, заслужил он пре­мию мира или нет, — но раз советские власти рассматривают Сахарова как "смутьяна", от присуждения премии надо было воздержаться,

И это называется нейтральностью? Беспристрастностью? Тогда что же такое пристрастность? И что такое подобостра­стность — худший вид пристрастности, проистекающей от стра­ха перед силой?

Когда "Нейчур" сопоставляет Нобелевские и Сталинские премии, аргументация становится на первый взгляд убедитель­ной. В самом деле, очень не хочется, чтобы Нобелевские пре­мии были как Сталинские. Но при более внимательном анали­зе убедительность этого аргумента рассыпается. Для такого анализа нам снова придется вернуться к понятию бесприст­растности.

Мы находим в современном мире две противостоящие иде­ологии: западную (либерально-демократическую) и восточ­ную (тоталитарно-социалистическую). Им соответствуют проти­востоящие политические блоки, обладающие противостоящи­ми политическими целями: каждая сторона хотела бы, чтобы человечество приняло ее идеологию и устроило жизнь по ее модели. Что же такое политическая беспристрастность в этой ситуации? И существует ли она вообще?

Западная и восточная идеологии дают на этот вопрос  проти­воположные ответы.

Западная идеология утверждает, что беспристрастность су­ществует и в определенных ситуациях необходима. Человече­ский мозг обладает способностью смотреть на себя как бы со стороны: свою систему идей, оценок, целей рассматривать с точки зрения более обширной метасистемы. В частности, человек может отвлечься от своих целей, как бы страстно он к ним ни стремился в действительности, и анализировать вещи так, как если бы этих целей у него не было. Это и есть беспристрастность. Без нее не было бы науки и была бы невозможна разумная коррекция целей.

Восточная идеология утверждает, что никакой беспристрастности — во всяком случае, в вопросах, связанных с общественной жизнью, — нет и быть не может. Каждая мысль и каждый поступок индивидуума непосредственно служит целям того лагеря, к которому он принадлежит. Беспристрастность — либо обман, либо самообман. Обычно о беспристрастности говорит тот, кто тайно перешел на сторону врага.

Различие между Сталинскими и Нобелевскими премиями состоит в том, что Сталинские премии должны быть политически пристрастны и по замыслу, и по осуществлению, а Нобелевские премии по своему замыслу должны и могут быть беспристрастными. Конечно, человек — существо несовершенное, и в осуществлении этого замысла неизбежны какие-то проявления пристрастия. Однако сам замысел и наличие в арсенале западной цивилизации определенной традиции беспристрастного суждения, умения быть беспристрастным заставляет мыслящих людей во всем мире, в том числе и в Советском Союзе (а также и советских руководителей!), относиться к Нобелевским премиям совсем не так, как к Сталинским. Что ка­сается данного случая, то именно отказ от присуждения Нобе­левской премии Сахарову по политическим соображениям, как этого хотелось бы журналу "Нейчур", был бы отклонением от замысла. Люди ожидают, что Нобелевский комитет будет руководствоваться исключительно своим видением вклада кандидатов в дело мира, отвлекаясь от политических целей как своей, так и противоположной стороны.

В выступлении "Нейчур" мы наблюдаем странное явление: люди, явно принадлежащие к западной стороне, стремясь как будто к беспристрастности, призывают на деле к политиче­ской дискриминации в пользу восточной стороны. Причина этого явления кроется в том фундаментальном факте, на кото­рый я указал выше: подлинное, без кавычек, понятие бесприст­растности — понятие целиком западное. Мнимая беспристраст­ность, являющаяся на деле безыдейностью, призывает к отказу от этого понятия как чуждого и неприемлемого для восточной стороны. Беспристрастность заменяется на политический праг­матизм, проще говоря — на постоянную заботу о том, чтобы не разгневать Москву. Во многих случаях (и присуждение Но­белевской премии мира академику Сахарову ~ один из них) беспристрастный подход приводит к неблагоприятным для тоталитарного лагеря результатам. Тогда мнимая "беспристраст­ность" выступает в качестве защитника теории и практики то­талитаризма.

"Нейчур" заканчивает свою статью словами: "Мы отмечали и раньше, что Нобелевские премии часто оставляют за собой разрушительный след. Это особенно так по отношению к Пре­мии мира: Нобелевскому фонду пора серьезно заняться поис­ком других способов поддержки своих достойных идеалов". Из приведенной ранее части статьи мы видим, что эти другие способы не должны были бы, по мысли журнала, порождать "поляризации". Но как можно избежать поляризации в нашем поляризованном мире, когда даже понятие беспристрастности отвергается одной из сторон? Очевидно, лишь отказавшись от беспристрастности!

Современному миру жизненно необходимы внеполитические беспристрастные организации глобального охвата, такие, как Нобелевский фонд и Международная Амнистия. И в идей­ном, и в организационном отношении они могут базироваться только на Западе. На Востоке ничего подобного не может быть по определению. Смешанная восточно-западная организация мо­жет оказаться способной на компромисс, но никак не на бес­пристрастность. Однако и в западных условиях сохранение бес­пристрастности - дело нелегкое. Критика таких организаций, основанная на рассмотрении концепций и решений по существу, необходима и конструктивна. Критика, порожденная политическим конформизмом,— деструктивна.

 

 

Слабость Запада

 

И все же, пока я сам не попал на За­пад и не осмотрелся здесь два года, я не мог бы представить, до какой крайней степени Запад желает быть слепым к мировой ситуации, до какой крайней степени Запад уже обратился в мир потерянной воли, цепенеющей перед опасностью и более всего угнетенный необходимостью защищать свою свободу.

А.И. Солженицын [7]

 

Мало кто на Западе питает сейчас иллюзии насчет "страны победившего социализма", но масштаб угрозы, которую пред­ставляет тоталитаризм как мировое явление, далеко еще не осознан. Россия первой попала в эту волчью яму, а потом затянула туда еще несколько стран. Очевидно, только тот, кто побывал в этой яме — не туристом, не заглядывая сверху, а живя внизу, — понимает, что это такое и как трудно оттуда выбраться. Когда он рассказывает об этом человеку Запада, тот недоверчиво пожимает плечами. Он не хочет замечать яму, которая залегла буквально у его ног.

Сахаров и Солженицын не раз выступали с предупреждениями о серьезности тоталитарной угрозы. "Я — не критик Запада. Я — критик слабости Запада" — сказал Солженицын. Больше всего от него досталось англичанам, и это их, кажется, сильно задело. Выступления Солженицына в марте 1976 г. по Би Би Си обсуждались во всей стране. В передаче из серии "Панорама", организованной Би Би Си для обсуждения выступлений Солженицына, участвовали весьма видные лица: бывший премьер-министр Э. Хит, американский сенатор X. Хамфри, бывший министр обороны США Дж. Шлезинджер и генераль­ный секретарь НАТО д-р Дж. Луне. Критике Солженицына они противопоставили ряд аргументов в пользу того, что Запад не так уж слаб. Какие же это были аргументы? Военные, политические, экономические. Но соображения Солженицына касательно этих сфер — дело второстепенное. Сущность его кри­тики в другом. Солженицын — писатель, его дело — смотреть, чем люди живы. Эти-то наблюдения и привели его к выводу о слабости Запада. Он не увидел активной веры в высшие цен­ности, без которой не может быть мужества и единства. Он уви­дел оппортунизм и разобщенность. И он ясно сказал, что имен­но в этом он прежде всего видит слабость Запада. Сопоставь­те эту картину с механическим, железным единством тотали­тарной машины и вы поймете, откуда берутся апокалиптические ноты в выступлениях Солженицына. Дефект тоталитариз­ма—в неспособности к творчеству, к созданию чего-либо ради­кально нового. Но эта слабость компенсируется потоком науч­но-технической информации из свободного мира. А в сфере собственно военной или военно-политической он обладает преимуществами единства, концентрации и дисциплины. То­талитаризм не изобретает пороха, но сумеет им лучше восполь­зоваться. Когда думаешь о надвигающейся биологической ре­волюции, в голову приходят самые мрачные мысли.

Западные обозреватели нередко описывают ситуацию в столь же апокалиптических выражениях, как и Солженицын. У. Лакер и Л. Лабедз в статье, озаглавленной "Вопрос жизни и смерти", пишут:

"Америка и другие демократии Запада стоят перед лицом наиболее жестокого кризиса в своей истории — тяжелой эконо­мической депрессии в сочетании с быстрым уменьшением их влияния в международных делах и параличом и беспорядками на внутреннем фронте... Есть все основания утверждать, что нынешний кризис имеет совершенно беспрецедентный харак­тер. Это кризис обществ, их норм и ценностей, кризис исчез­новения тех общепринятых принципов, которые в прошлом придавали обществу единство. Поэтому сравнение с ранее слу­чавшимися кризисами мало что дает, и надежда, что положе­ние нормализуется с подъемом деловой активности к концу года - или в крайнем случае в будущем году,— мало обосно­вана".8

Преобладающее настроение на Западе эти авторы характе­ризуют как "пессимистический детерминизм". Пророчества обреченности производят наркотическое действие, парализуют политическую волю, представляя поражение Запада немину­емым. Во внешней политике европейских стран преобладает узкий национализм. Параллельно этому на внутреннем фрон­те проявляется растущее стремление различных групп населе­ния преследовать свои узкогрупповые интересы, невзирая на трудности, которые это доставляет другим группам и стра­не в целом. Лидирует в этом отношении Великобритания. "По мере того как разрушается общественное взаимопонимание, анархия в Великобритании все возрастает, а остальные евро­пейские страны следуют в том же направлении, отставая лишь ненамного. Вряд ли можно применить термин классовая борьба к той борьбе, которая сейчас происходит во многих евро­пейских странах; классовая борьба неизбежна в обществе, раз­деленном на классы, это неизбежный спутник демократиче­ского процесса. Но нынешняя ситуация все в большей степени характеризуется новым явлением — некоторые професси­ональные группы беззастенчиво добиваются увеличения зара­ботной платы, игнорируя не только общее экономическое положение, но и интересы хуже оплачиваемых групп, которые не имеют возможности действовать подобным же образом. Солидарность рабочего класса уступает место закону джунг­лей, когда небольшие группы специалистов, техников или ра­бочих фактически парализуют целые отрасли промышленно­сти, вопреки желанию большинства. Это возврат к практике средневековых гильдий в сочетании с идеологий (если это идеология) социального дарвинизма и принципа невмешатель­ства. Но в то время, как в Средние века существовала власть — будь то папы или императора,— которая могла призвать к поряд­ку, власть в демократических обществах Запада непрерывно слабеет, а в некоторых странах разрушилась совершенно. Со­временное общество, в отличие от джунглей, не может функ­ционировать без некоторого минимума порядка. Поэтому альтернативой анархии является возникновение авторитарных режимов, если только разум, ответственность и понимание долгосрочных интересов не утвердят себя вовремя, чтобы предотвратить эффект бумеранга".9

 

 

Маркузе

 

Вспышка ярости в левом движении 60-ых годов свидетель­ствует, во-первых, о наличии недовольства среди молодых лю­дей, приходящих в современное западное общество, о жела­нии каких-то перемен, а во-вторых, о полном непонимании то­го, какие же именно перемены нужны и как их осуществить. Сочетание этих двух черт, прежде чем оно воплотилось в социальных акциях "новых левых", было воплощено в философских работах их идейных вождей и прежде всего — Герберта Маркузе. Я читал только одну книгу Маркузе, "Одномерный человек", но и ее вполне достаточно, чтобы составить представление об этом поразительном явлении, этом сочетании страстной проповеди перемен с полным отсутствием конструктивных идей о переменах. "Одномерный человек" — это книга посвященная систематической критике современного западного общества. От такой книги не обязательно требовать какой-то конкретной социально-политической программы. Но идейная позиция автора, его философия, проявляется в критике с полной определенностью.

Что поражает в книге Маркузе — это отсутствие понятия об эволюции. При всей страсти к переменам философия Маркузе антиэволюционна. Ибо эволюция это не просто последовательность перемен, а последовательность перемен, подчиненная определенному общему плану. Говорить об эволюции — значит говорить об этом плане. Ничего подобного у Маркузе мы не находим. Напротив, мы обнаруживаем у него полное непонимание сущности и механизма эволюции. Без эволюции нет и революции, ибо последняя есть лишь форма первой. Позиция "перемены ради перемен" может породить лишь бессмысленное буйство, что и произошло во время студенческих беспо­рядков 1968 года.

В предисловии к своей книге Маркузе пишет:

"... Развитое индустриальное общество встречает критику ситуацией, которая, по-видимому, лишает ее самой ее основы. Технический прогресс, распространенный на всю систему доминирования и координации, создает такие формы жизни (и власти), которые примиряют силы, противостоящие системе, и обрекают всякий протест на поражение во имя исторических перспектив свободы от эксплуатации и доминирования. Современное общество способно, по-видимому, сдерживать социальные перемены — качественные перемены, которые привели бы к созданию существенно новых учреждений, к новому направлению процесса производства, новым способам человеческого существования. Это сдерживание социальных перемен являет­ся, пожалуй, наиболее выдающимся достижением развитого индустриального общества; общее принятие Национальной Цели, двухпартийная политика, упадок плюрализма, тайный сговор Бизнеса и Труда в рамках сильного Государства сви­детельствуют об интеграции противоположностей, которая яв­ляется результатом, так же как и предпосылкой этого дости­жения".10

Начало этого отрывка располагает нас к автору. Если обще­ство утратило способность меняться, то это явно нехорошо. В нашем воображении возникает представление о конце пути, о загнивании и неизбежном распаде. Мы склонны сочувство­вать критику, который обвиняет общество в этом. Но читая дальше, мы видим, что причиной и следствием этой остановки автор считает интеграцию противоположностей, он отождест­вляет интеграцию противоположностей с остановкой. С этим никак нельзя согласиться. Интеграция противоположностей — один из аспектов метасистемного перехода, необходимый эле­мент развития, так что наличие этого элемента само по себе ни в коей мере не свидетельствует о прекращении развития, об остановке. Интеграция противоположностей в процессе раз­вития происходит благодаря созданию (и в процессе создания) нового уровня иерархии по управлению, который осуществля­ет координацию противоположных элементов в рамках целого. Возьмем простейший пример. В процессе развития двигатель­ного аппарата появляются мышечные волокна, сокращение ко­торых имеет взаимно противоположные последствия: скажем, мышцы, которые сгибают и разгибают конечность в одном и том же суставе. Одновременное сокращение этих мышц было бы бессмысленным. "Борьба" этих "противоположностей" (в марксо-гегелевских терминах) или "победа" одной из них не приведет к конструктивной эволюции. Для осуществления эволюционного сдвига (он же революционный сдвиг) необхо­димо создание зачатков нервной системы, которая управляла бы сокращениями противоположных мышц и обеспечила бы возможность ритмических движений. Это — метасистемный переход, включающий в себя интеграцию противоположностей. Он происходит в контексте борьбы противоположностей, но отнюдь не сводится к ней и не является ее прямым следствием. Он требует некоторого творческого усилия, он требует встать над борьбой противоположностей.

Означает ли интеграция противоположностей конец разви­тия? Никоим образом. Просто действие переносится на следу­ющий уровень; точка приложения творческого усилия переме­щается на одну ступеньку вверх. Теперь будет совершенство­ваться нервная система. Простые механизмы ритмического движения будут интегрироваться в более сложные планы по­ведения. И здесь тоже процесс развития будет происходить пу­тем количественного накопления и качественных скачков — метасистемных переходов.

Нужно совершенно не понимать принципов эволюции, что­бы обрушиваться на "сговор Бизнеса и Труда в рамках силь­ного Государства" как на препятствие для дальнейшего дви­жения вперед к "новым способам человеческого существова­ния". В действительности это является необходимым этапом, через который нельзя не пройти, шагом, который так или ина­че надо сделать. Этот шаг относится только к системе матери­ального производства. Сделав его, надо переносить точку при­ложения усилий на следующий, более высокий уровень — в об­ласть человеческих взаимоотношений, культуры, высших целей.

Если общество неспособно на этот перенос, на этот следу­ющий метасистемный переход, то оно действительно обречено на остановку в развитии. Но не интеграция противоположно­стей на уровне материального производства тому виной, а гораз­до более глубокие причины в сфере культуры. Их-то и надо вытаскивать на свет божий. А оживление противоречий в систе­ме производства, как и борьба против других форм интегра­ции противоположностей на низших уровнях, может привести лишь к регрессу, к движению назад. Поясним это снова на при­мере мышц. Когда выработан механизм простого ритмического движения, следующий этап — приспособление этих движений к текущей ситуации. Для этого нужны датчики информации о внешнем мире — органы чувств; нужна также система коор­динации движений, которая ставила бы движение в зависи­мость от этой информации. Поможет ли решению этой задачи "борьба противоположностей" между мышцами-сгибателями и мышцами-разгибателями? Одновременное сокращение проти­воположных мышц — это судорога, которая отнюдь не улучшает координации движений.

Вся философия Маркузе — это тоска по судороге и попытка вызвать судорогу, попытка не вполне безуспешная.

Метафизический стиль мышления, отсутствие четкости в представлениях о развитии приводят к ложному образу, со­гласно которому развитие как бы порождается борьбой про­тивоположностей — нечто вроде выработки нового вещества в процессе взаимодействия "противоположных" веществ, как, скажем, кислота и щелочь. Этот образ наводит на мысль, что, когда запас "противоположностей" исчерпывается, развитие прекращается. Маркузе очень сокрушается, сравнивая поло­жение, в котором находится критика капиталистического об­щества сейчас, с положением, в котором она находилась при своем возникновении в первой половине 19-го века. Тогда она "приобретала конкретность", опираясь на борьбу противо­стоящих друг другу классов - буржуазии и пролетариата. "В капиталистическом мире эти классы все еще являются основ­ными классами. Однако капиталистическое развитие измени­ло структуру и функцию этих двух классов таким образом, что они больше не являются агентами исторических преобра­зований. Заинтересованность в сохранении и улучшении инсти­туционального статус кво, которая стала решающим фактором, объединяет прежних антагонистов в наиболее развитых рай­онах современного общества".11 Казалось бы, из этого фак­та следует сделать вывод о том, что надо менять точку прило­жения критики, переносить ее в новые сферы, на другой уро­вень. Это было бы естественной реакцией здорового творче­ского разума, который видит в критике активное начало, пре­образующее мир. Но не такой вывод делает Маркузе. Он мыслит в терминах исторического материализма, для которого всякая мысль, в том числе и критическая, есть отражение социальной реальности. Критическая мысль — не фактор, вносящий в жизнь новое, а лишь форма проявления объективных социальных противоречий. Маркузе пишет: "В отсутствие обнаружимых агентов социальных перемен критика отбрасывается на высо­кий уровень абстрактности. Нет почвы, на которой могли бы встретиться теория и практика, мысль и действие".[12] Но ведь обнаружимость агентов перемен зависит от того, с каких пози­ций ведется критика. Если постулировать, что развитие может быть только следствием борьбы противоположных интересов буржуазии и пролетариата, а потом констатировать интегра­цию противоположностей, то мы тривиальным образом при­ходим к выводу о невозможности развития и закрываем себе путь для дальнейших поисков. Самое большее, на что может рассчитывать Маркузе, — это взрыв, разрушение общества. Словами предисловия: "Одномерный человек будет все время вращаться в кругу двух противоположных гипотез: (1) что развитое индустриальное общество способно сдерживать ка­чественные перемены в течение предвидимого будущего; (2) что существуют силы и тенденции, которые могут сломать сдерживающее начало и взорвать общество".[13] Возможность конструктивной эволюции отвергается даже как гипотеза, по­нятия такого нет. Либо статус кво, либо судорожное напряже­ние противоположных сил, ломающее уже созданные регуля­торы и отбрасывающее общество назад, к золотому веку марк­систской критики — первой половине 19-го века.

Если, с одной стороны исторический материализм Маркузе приводит его к зачеркиванию творческой роли мысли, то с дру­гой стороны, он приводит к фетишизации техники и техниче­ского прогресса. Это та же фетишизация техники, которую мы видим в советском официальном марксизме, но только со знаком минус. Маркузе видит источник всех бед — точнее, источник застоя — в современной промышленной технологии. "В этом обществе, — пишет он, имея в виду индустриальное общество, — аппарат производства стремится стать тоталитар­ным в той степени, в которой он определяет не только соци­ально необходимые виды деятельности, навыки и предрасполо­жения, но также индивидуальные потребности и стремления".14

Еще цитата: "Современное индустриальное общество посред­ством способа, которым оно организовало свою технологиче­скую базу, стремится быть тоталитарным. Ибо "тоталитарной" является не только террористическая политическая коорди­нация общества, но также и нетеррористическая технико-эко­номическая координация, осуществляемая корпорациями, кото­рые манипулируют потребностями людей".15

Так писать и так понимать тоталитаризм можно только, ес­ли полностью отказать человеку в способности возвышаться над средой или во всяком случае отрицать значение этой спо­собности для исторического развития. Ибо технология как та­ковая меняет только среду обитания для каждого индивиду­ума и больше ничего. Эта новая среда является, с точки зрения биологической, не менее, а более благоприятной для развития жизни и ее высших форм: она обеспечивает удовлетворение потребностей низшего уровня, увеличивает продолжительность жизни, оставляет больше свободного времени. Если в этих ус­ловиях те формы жизни, которые мы наблюдаем, обнаружи­вают тенденцию не к развитию, а к застою, то причины надо ис­кать не на материально-техническом уровне, а на уровне идей­но-политическом. В частности, тоталитарный тупик — явление политическое и идеологическое. Тоталитаризм останавливает развитие путем массового физического подавления свободной мысли и творчества. Индивидууму противостоит здесь не пассив­ная среда, а активная человеческая сила. Пока нет этого проти­востояния, активного подавления свободы, нельзя говорить о тоталитаризме, это значило бы изменить сущность понятия. (Не знает, не знает товарищ Маркузе, что такое настоящий то­талитаризм!) Есть различие между человеком со связанными руками и ногами и человеком, заблудившимся в лесу. Отсутст­вие крупных общественных идей может быть просто следстви­ем того тривиального факта, что на выработку идей необхо­димо время.

При всем том, что движение новых левых оказалось неспо­собным внести конструктивный вклад в эволюцию общества, оно является, так сказать, эволюционным по происхождению. Оно демонстрирует наличие в обществе, и в первую очередь, конечно, в среде молодежи, эволюционного потенциала, потребности выйти за пределы данного, совершить метасистемный переход. Маркузе ведет свою критику, опираясь на кон­цептуальный аппарат исторического материализма, чем и обре­кает ее на бесплодность. Но его целевая и эмоциональная пози­ции вызывают у меня полное понимание. В сущности, Маркузе критикует западное общество за то, что из всех аспектов эво­люции оно сохранило лишь один аспект — научно-технический прогресс, а в остальных отношениях перестало эволюциони­ровать, утратило творческий потенциал. Именно это, очевид­но, и привлекло к его философии студенческую молодежь.

Центральной мишенью его критики является отсутствие у индивидуума внутренней свободы от общества, отсутствие лич­ного "внутреннего пространства", которое необходимо для творчества. Из-за отсутствия этого пространства человек и об­щество становятся "одномерными", теряют измерение "пер­пендикулярное" к существующему порядку вещей.

"Сегодня, — пишет Маркузе, — в это личное пространство вторгается и сводит его на нет технологическая реальность. Массовое производство и массовое распределение предъявля­ют притязания на всего индивидуума, а индустриальная психо­логия давно перестала ограничиваться территорией завода. Множественные процессы интроекции окостеневают, порож­дая почти механические реакции. Результатом является не при­способление, а подражание: непосредственная идентификация индивидуума с его обществом и таким образом с обществом в целом.

Эта непосредственная автоматическая идентификация (ко­торая, возможно, была характерной для первобытных форм ассоциации) появляется снова в высокоразвитой промышлен­ной цивилизации; ее новая "непосредственность", однако, есть продукт изощренного научного управления и организа­ции. В этом процессе "внутреннее" измерение духа, в котором берет начало оппозиция к статус кво, сходит на нет. Потеря этого измерения, которое служит вместилищем отрицатель­ного мышления — критической силы Разума — является иде­ологическим аналогом тех самых материальных процессов, с помощью которых развитое индустриальное общество заглу­шает и смиряет оппозицию".16

Если оставить в стороне сатанинскую роль, которую Маркузе приписывает промышленной технологии и научно-техниче­скому прогрессу, то в остальном его обвинение современного западного общества в "одномерности", вероятно, имеет" осно­вания. Не имея опыта жизни на Западе, не берусь высказывать на этот счет собственных суждений, но направленность критики здесь вперед, а не назад. В заключительной части "Одномерно­го человека", где автор набрасывает возможные альтернативы, общая направленность его мысли также вперед. Он представ­ляет себе альтернативу как "трансцендентный проект" (почти "метасистемный переход"), то есть такую программу, кото­рая полностью выходит за границы принятого и признанного в сфере общественной жизни. Приятно также читать те строки, где Маркузе отдает должное воображению как фактору исто­рического развития. Лозунг новых левых "воображение у власти", серьезное отношение к утопическому мышлению, призывы к "переопределению потребностей" — все это всегда вызывало у меня сочувствие. Мне кажется неоспоримым, что решение проблем, стоящих перед современным обществом, требует радикальных перемен, разрыва со многими представ­лениями и принципами, которые общественное мнение сейчас рассматривает как абсолютные и не подлежащие пересмотру.

Но одного признания необходимости "трансцендентного проекта" недостаточно. Надо придать этому проекту хотя бы приблизительные черты, а это предполагает определенную кон­цепцию относительно причин нынешнего положения. Концеп­ция Маркузе — несмотря на то, что он вносит поправки в те­орию стоимости Маркса и в понятие отчуждения, — остается марксистской. Он ищет (и полагает, что находит) причины снижения творческого потенциала общества и расцвета потре­бительской психологии в способе производства: промышлен­ной технологии, отношениях между классами и т. п. Я нахожу это нелепым. Роль среды, фона, которую играет способ произ­водства, — важная, незаменимая роль, но это не та роль, от ко­торой зависит ход действия. Среда, например, может быть в той или иной степени благоприятной для развития болезнетвор­ных бактерий, но характер и ход течения болезни определяется видом бактерий, и пока мы не обнаружим этого факта и не изучим бактерии, мы не продвинемся вперед в лечении болезни. В этом примере, как и всюду, ми видим один и тот же закон: нижние уровни организации создают условия, верхние уровни — определяют развитие событий.

Ситуация, вызывающая критику новых левых, может быть описана, мне кажется, более непосредственно, в прямых, лобо­вых терминах, как отсутствие в культуре общества высшей це­ли — по крайней мере, такой высшей цели, которая удовлетво­рила бы молодых людей и была бы ими принята в качестве та­ковой. В современном западном обществе наблюдается эрозия того слоя культуры (религиозного слоя в широком смысле слова), который дает ответ на вопрос о смысле жизни. Поэто­му слой культуры, связанный с материальным производством и потреблением, занимает все более доминирующее положение, становится высшим уровнем иерархии целей и планов поведе­ния. Именно в этом, в исторически обусловленном распаде ре­лигиозного слоя культуры, а вовсе не в каких-то чудовищных свойствах современного способа производства, лежат причины того явления, которое получило название "общества потребле­ния". Размерность, "перпендикулярная" к реальности, об исчез­новении которой говорит Маркузе, это размерность высших целей.

В обществе потребления — и в этом я целиком солидарен с критикой новых левых — высшие цели устанавливаются, по су­ществу, не человеком, а аппаратом производства. Человек пе­рестает быть творцом и повелителем, он отдает себя во власть созданной им самим среде. Общество становится неспособным к конструктивной эволюции.

Из такого понимания ситуации следует, что конструктивная критика современного индустриального общества должна на­чинаться с обсуждения вопроса о Высшей Цели. Этот вопрос — центральный, это узкое место; мера, в которой удастся продви­нуться в обсуждении этого вопроса, есть мера продвижения в решении всех остальных проблем.

В книге Маркузе вопрос этот, по существу, обходится; ав­тор отделывается довольно туманными замечаниями о "более человечном" способе жизни, вместе с Уайтхедом говорит о "со­вершенствовании искусства жизни". Так же поступают и другие авторы. Все как будто исходят из предположения, что во­прос о смысле жизни решается сам собой, ответ на него всем более или менее ясен, и поэтому такого вопроса нет. Однако он есть. И в нашу эпоху, когда мы научились производить жизнеобеспечение в масштабах, не снившихся нашим предкам, этот вопрос становится особенно жгучим, он впервые в исто­рии человечества становится вопросом для масс, а не для тонкой привилегированной прослойки.

Перед нами есть выбор. Мы устроены таким образом, что наши цели, наши потребности, наши желания - не есть нечто фиксированное, данное нам свыше. Они в значительной степе­ни зависят от Высшей Цели, которую мы сами себе поставим. Так какую же мы выберем Высшую Цель?

От ответа на этот вопрос зависит, какое мы получим общество.

 

 

Тоффлер

 

Я переворачиваю последнюю страницу книги Альвина Тоффлера "Футурошок"17 . Очень интересная книга, содержащая много наблюдений и мыслей, обильно снабженная фактическим материалом. Тоффлер рисует превращение индустриального общества в "постиндустриальное" (имея в виду главным образом США). Динамика этого превращения, грандиозный размах и стремительный темп перемен захватывают воображение.

— Все больше вещей изготовляется для однократного пользования и выбрасывания. Бумажные салфетки. Картонные подносы. Носовые платки из бумажной ткани. Зубная щетка с уже нанесенной на нее пастой, которую вы выбрасываете, почистив один раз зубы. Тысячи новых разновидностей продуктов и предметов массового потребления появляются ежегодно на рынке.

— Все возрастает подвижность населения — как в смысле путешествий, так и в смысле смены места жительства. В 1967 г. 108 миллионов американцев совершили 360 миллионов путешествий. Средний владелец машины в США проезжает в год 10 тысяч миль. Четыре миллиона американцев ежегодно отдыхают за морем. Полтора миллиона немцев едут на каникулы в одну только Испанию. За один год 37 миллионов американцев меняют место жительства — чаще всего из-за перемены работы. Телефонная книга в Вашингтоне меняется за год больше чем наполовину.

— Возникают новые организации, перестраиваются старые. В период с 1967 по 1969 г. "Квестор Корпорейшн" купила восемь компаний и продала две. В промышленности, науке, общественной жизни применяются все более гибкие и динамичные формы организации. Традиционная стабильная бюрократия уступает место временным образованьям, создаваемым ад хок для решения конкретной задачи, а затем умирающим естественной смертью. Когда "Локхид Корпорейшн" получила заказ на строительство 58 гигантских военно-транспортных самолетов, была создана специальная организация из 11 тысяч человек, координировавших производство 120 тысяч частей для этих самолетов, производимых на предприятиях шести тысяч компаний.

— Достижения науки входят в жизнь каждого человека, "задевают его за живое" в прямом смысле этого слова. Уже бо­лее 13 тысяч американцев с больным сердцем носят вшитый в грудную клетку крошечный приборчик — ритмизатор, который посылает сердцу периодические электрические импульсы для его стимулирования. Еще 10 тысяч человек "оборудованы" вживленными сердечными клапанами из искусственного материала. Разрабатываются вживляемые слуховые аппараты, искусственные артерии, бедренные суставы, почки, легкие. Назревает биологическая революция. На повестке дня: генная инже­нерия — получение животных, в том числе и человека, с заданными наследственными признаками; воспроизведение по ядру одной соматической (не половой) клетки целого организма, генетически тождественного оригиналу; развитие человеческого эмбриона вне тела матери; киборги — человеко-машинные гибриды. "Сейчас мы стараемся делать сердечные клапаны или искусственные артерии, которые лишь имитируют естественные. Но решив эту проблему, мы не ограничимся тем, что будем просто вставлять пластмассовую аорту, когда натуральная аорта выходит из строя. Мы будем вживлять специально сконструированные органы, которые будут лучше, чем природные, а затем и такие, которые дадут их владельцу новые возможности и способности, отсутствовавшие первоначально. Подобно тому как генная инженерия обещает производить "сверхчеловеков", так и технология искусственных органов сулит появление спортсменов со сверхемкими легкими и сверхмощными серд­цами; скульпторов с нейронными приспособлениями, повы­шающими восприимчивость к текстуре; любовников с ней­ронной машинерией для интенсификации секса. Короче говоря, мы будем вживлять органы не только для того, чтобы спасти жизнь, но и чтобы сделать ее лучше — сделать возможным дости­жение таких ощущений, состояний, экстазов, которые в насто­ящее время нам не доступны ".[18]

— По мере возрастания производительности труда уменьша­ется процент людей, занятых производством жизнеобеспечения. Несколько процентов населения обеспечивают Соединен­ные Штаты необходимыми продуктами питания. Доля людей, занятых в промышленности, падает, а в сфере обслуживания — возрастает. Но сфера обслуживания, в том виде, как она су­ществует сейчас, тоже не будет долго расширяться: автомати­зация и здесь приведет (и уже приводит) к огромной экономии труда. Точка приложения усилий смещается в сторону эстетики и психологии. Вскоре мы будем свидетелями "революционного расширения некоторых видов промышленности, продукцией которых будут не товары и не обычные услуги, а запрограммированные "переживания". Промышленность переживаний, возможно, станет одним из столпов супериндустриализма самой основой постсервисной экономики. По мере того как подъем благосостояния и приходящесть вещей безжалостно подрезают древнюю тягу к обладанию, потребители начинают копить переживания так же сознательно и страстно, как они некогда копили вещи. Сегодня, как показывает пример авиаци­онных компаний, переживания продаются как довесок к каким-либо более традиционным услугам. Переживания, так сказать, служат глазировкой на пирожном. Но с движением в будущее все больше и больше переживаний будет продаваться исклю­чительно как переживания, как если бы это были вещи".19

— И т. д. и т. п.

И все же, когда читаешь книгу Тоффлера, то очень скоро начинаешь испытывать чувство тоски. Ибо во всем этом движе­нии, в этой спешке, в мелькании предметов и лиц, в погоне за "переживаниями" нет чего-то очень нужного и важного. Чего же? Смысла. Цели.

Лишь на последних сорока страницах из общего объема книжки в пятьсот страниц автор касается вопроса о целях деятельности. Да и как касается? Он фактически обсуждает не цели, а процедурный вопрос: как вырабатывать цели "демократическим" путем (я вернусь к этому ниже). В основной же части книги, там, где описываются процессы, протекающие в совре­менном обществе, и ближайшее будущее, понятие о цели просто отсутствует, как будто такого понятия и не существует, как будто читателю не должен и не может прийти в голову этот фундаментальнейший для разумного существа вопрос: зачем?

Мы видим перед собой чудовищное ускорение кругооборо­та вещей, но не видим обсуждения, что здесь хорошо и что пло­хо. Мы видим огромное возрастание подвижности людей, все ускоряющуюся смену мест, мы видим растущую эфемерность отношений между людьми (если верить автору на сто процен­тов), но нам остается непонятным, как относятся к этому са­ми американцы. Мы знакомимся с проектами изощренных чувственных удовольствий и не знаем, исчерпывается ли этим то, что постиндустриальное общество может предложить чело­веку, или же все-таки есть что-то еще. Духовная культура по­просту игнорируется. О литературе, искусстве, философии, ре­лигии, об их влиянии на общество в настоящем и ближайшем бу­дущем не говорится ни слова. Стороннему читателю остается не­понятным, то ли духовная культура и в самом деле не играет решительно никакой роли в жизни американского общества, то ли это особенность персонального взгляда на вещи автора книги.

В начале книги Тоффлер так характеризует ее предмет:

"Эта книга - о переменах и о том, как мы приспосабливаем­ся к ним. Она о тех, кто преуспевает в обстановке перемен, кто способен оседлать гребень бегущей волны, а также и о великом множестве других, кто сопротивляется переменам или бежит от них. Эта книга — о нашей способности приспособляться. Книга о будущем и о шоке, который вызывает его наступле­ние" [20].

В картине, которую рисует Тоффлер, перемены предстают как нечто внешнее по отношению к человеку — к отдельному лицу и к обществу в целом. Не человек создает перемены, стре­мясь к каким-то целям, а напротив, перемены (подчиняющиеся, надо думать, "объективным закономерностям движения мате­рии", хотя этого марксистского термина в книге и нет) созда­ют человека, велят ему приспособиться к ним. А кто не может приспособиться — заболевает "футурошоком" - шоком от на­ступления будущего. "Футурошок — это головокружение и де­зориентация, вызываемая преждевременным наступлением буду­щего. Вполне возможно, что это наиболее важная болезнь завт­рашнего дня".[21]

(Вот как интересно: живя в одном и том же обществе, в од­но и тоже время люди видят в нем прямо противоположное. Маркузе видит застой, отсутствие перемен и призывает произ­вести перемены любой ценой; Тоффлер видит избыток пере­мен и строит планы, как помочь людям к ним приспособлять­ся. Общее между ними то, что ни у того, ни у другого нет поня­тия о конструктивных переменах, об эволюции.)

Итак, по Тоффлеру, только приспособленец, конформист, имеет хорошие шансы на психическое здоровье в этом "бра­вом новом мире". Тоффлер, конечно, не употребляет этих вы­ражений, он говорит о будущем с воодушевлением. Это остав­ляет меня в недоумении относительно его образа мышления: является ли позиция автора литературным приемом, как это делают авторы антиутопий, или же зрелище энергичной суеты должно, по его мысли, вызывать положительные эмоции?

Что бы ни думал автор "Футурошока", я читал эту книгу как самую мрачную антиутопию. Стандартом антиутопии являет­ся изображение стабильного, навеки застывшего общества. Тоффлер же проделывает следующий поучительный экспери­мент. Он не переносится в будущее, он описывает настоящее и сохраняет всю интенсивность перемен, ему свойственную. И он делает некоторые проекции этих перемен в ближайшее буду­щее — делает вполне квалифицированно и правдоподобно. Но он отнимает у перемен их цель и получающуюся в результате этой операции картину представляет на суд читателю.

Первым делом исчезает понятие о творчестве. Забавно: да­же в предметном указателе слово "творчество" не сочтено са­мостоятельным понятием; соответствующая строка гласит:

"Творчество, см. Воображение". Но воображение отнюдь не равнозначно творчеству. Творчество предполагает выход за пределы личности, из сферы субъективного в сферу объективного. Воображение может быть инструментом творчества, но может и не быть. Воображение может работать и вхолостую, порож­дая "переживания" — и больше ничего. Онанизм — пример та­кого использования воображения.

Жизнь без творчества являет собой тягостную картину. В сущ­ности, это то же оцепенение классических антиутопий Хаксли и Орвелла. Хорошо известен один из первых опытов, в котором было доказано существование в мозгу животного центров удо­вольствия. В мозг крысы был вживлен электрод, с помощью которого на нужную точку могло быть подано электрическое напряжение. Достаточно было крысе нажать лапой на педаль, чтобы цепь замкнулась и крыса получила удовольствие. Пос­ле того как крыса делала это открытие, она начинала безоста­новочно нажимать на педаль. Неужели человечество ожидает судьба этой крысы? Становится не по себе, когда читаешь такие, например, пророчества Тоффлера:

"... Будущие конструкторы переживаний создадут, к приме­ру, игорные дома, в которых посетители будут играть не на деньги, а на переживания — свидание с симпатичной и благо­расположенной дамой, если посетитель выигрывает, и, скажем, сутки одиночного заключения, если он проигрывает. По мере роста ставок будут изобретаться более изощренные удовольст­вия и наказания.

Проигравший, возможно, вынужден будет в течение несколь­ких дней служить (по добровольному предварительному согла­шению) победителю в качестве "раба". Победитель может быть вознагражден десятью минутами электрического стимулирова­ния мозгового центра удовольствия. Игрок, возможно, будет рисковать поркой или ее психологическим эквивалентом — уча­стием в однодневной сессии, во время которой выигравшим разрешается разряжать свои агрессивные побуждения на проиг­равших, а именно : кричать на них, насмехаться, оскорблять их и т. п.

Любители крупных ставок смогут играть на бесплатный трансплантат сердца или легкого, в случае если таковой пона­добится. Проигравшему, возможно, придется расстаться с поч­кой. Такие выигрыши и проигрыши могут бесконечно варьироваться и нарастать по интенсивности. Конструкторы пережи­ваний обратятся за идеями к страницам Крафта - Эбинга и мар­киза де Сада. Только воображение, технические возможности и стеснения со стороны в общем смягченной нравственности ограничивают разнообразие вариантов".22

"Разнообразие новых переживаний, выстроенных перед по­требителем, будет результатом работы конструкторов пережи­ваний, которые будут набираться из рядов наиболее творче­ских членов общества. Девизом этой профессии будет : "Если ты не можешь подать это в реальности, подай в виде заменителя. Бели ты мастер своего дела, клиент не заметит разницы!" Содер­жащееся здесь размытие границы между реальным и нереаль­ным поставит общество перед серьезными проблемами, но не предотвратит и даже не замедлит появление "промышленности психообслуживания" и "психокорпусов". Гигантские, охваты­вающие весь Земной шар синдикаты создадут супердиснейленды, разнообразие, размах и эмоциональную мощь которых нам трудно даже вообразить".[23]

 

 

Антирелигия

 

Обратимся к последним сорока страницам "Футурошока". Это последняя глава книги, которая называется "Стратегия со­циального футуризма". Она начинается словами:

"Можно ли жить в обществе, которое вышло из-под конт­роля? Вот вопрос, который ставится перед нами понятием футурошока. Ибо именно такова ситуация, в которой мы находим­ся. Если бы только одна технология потеряла управляемость, наши проблемы были бы уже достаточно серьезны. Но весь ужас в том, что множество других социальных процессов также вышли из-под контроля, бешено осциллируя, сопротивляясь всем нашим усилиям управлять ими".24

Основную причину неуправляемости Тоффлер видит в непра­вильном планировании, основанном на принципах "технократии". Такой подход ставит во главу угла экономику, произ­водство материальных благ, порождает стремление максимизи­ровать производство и игнорировать все остальные цели и ас­пекты жизни. Но в наше время, говорит автор, именно эти остальные цели и аспекты приобретают решающее значение, опре­деляют социальное поведение людей. Технократическое плани­рование "эконоцентрично" и поэтому неспособно правильно прогнозировать социальные результаты принятия различных ре­шений, в том числе и чисто экономических.

Критика Тоффлером технократического планирования спра­ведлива и обоснована. Но только я очень сомневаюсь, что на не­го можно возложить вину за неуправляемость общества. Не вер­нее ли сказать, что причина неуправляемости — отсутствие еди­нодушия относительно какой-либо высшей цели (что надо бы иметь в свободном обществе) при отсутствии жесткой систе­мы принуждения (что имеет место в тоталитарном обществе). Тоффлер пишет: "Сегодня накапливающиеся свидетельства того, что общество вышло из-под контроля, питают разочаро­вание в науке. Вследствие этого мы видим явное оживление мистицизма. Астрология вдруг входит в моду. Дзен-буддизм, йога, спиритические сеансы и магия становятся популярным времяпрепровождением".25  Сомневаюсь, очень сомневаюсь. Не вернее ли сказать, что неудовлетворенность системой ценно­стей и целей и поиски высших духовных ценностей питают эти увлечения?

Я совершенно согласен с Тоффлером, когда он говорит о необходимости новой стратегии при решении социальных проб­лем. Но какой стратегии? Какова должна быть система целей?

"В свое время и в своем месте одержимость индустриально­го общества идеей материального прогресса сослужила челове­честву хорошую службу. Но теперь, когда мы несемся к супер­индустриализму, возникает новый этос, в котором другие це­ли начинают приобретать такую же роль и даже вытеснять це­ли экономического благосостояния. В личном плане самоосу­ществление, общественная ответственность, эстетические дости­жения, гедонистический индивидуализм и полчище других це­лей соперничают с голым стремлением к материальному успе­ху и часто перевешивают его. Изобилие служит основой, оттал­киваясь от которой люди начинают стремиться к разнообраз­ным постэкономическим целям".26

Насчет вытеснения целей экономического благосостояния "полчищем" других целей все правильно. Но только если это полчище не образует системы, иерархии, и не имеет, следовательно, главнокомандующего, то человек будет жить в суете и тоске, а общество — если оно вообще возможно — будет не­управляемым.

Много целей — значит ни одной цели. Чувственное удовольст­вие — чудесная, незаменимая вещь. Но кибернетическое устрой­ство, называемое человеком, устроено таким образом, что кро­ме чувственного удовольствия и разнообразных переживаний ему еще необходима некая Высшая Цель. Без этого человече­ская кибернетика разлаживается, выходит из строя. Человек ску­чает. Болеет. Стареет раньше времени. Становится невротиком. Сходит с ума. Кончает самоубийством.

Популярный американский журнал констатирует:

"Несмотря на чрезвычайное разнообразие и богатство Аме­рики, несмотря на ее любовь к зрелищам и лихорадочную пого­ню за развлечениями, Америке скучно. Массированное насту­пление на скуку, предпринятое в Соединенных Штатах, потер­пело поражение, и скука стала болезнью нашего времени. Авто­ритетные люди затрудняются указать, сколько людей страдает от скуки, но их миллионы, и их число возрастает.

Молодые люди в особенности подвержены скуке. Доктор М. Роберт Уилсон, главный психиатр Констанс-Балтмен-Уил-сон-Центра в Фэрибо штат Миннесота, специализирующийся по проблемам молодежи, оценивает в 20% число юношей и де­вушек в Америке, которым скука и депрессия доставляет се­рьезные трудности. Эти трудности часто ведут к потере самоува­жения, а в крайних случаях -  к самоубийству. И в самом деле, число самоубийств среди молодежи в Америке резко возрос­ло: с 1960 года частота самоубийств в возрасте от 15 до 25 лет удвоилась, и самоубийство сейчас вторая по распространенно­сти причина смерти в этой возрастной категории.

По мнению некоторых экспертов, одно из самых ужасных массовых убийств в истории Америки последнего времени, совершенное "семьей" Чарльза Мэнсона, было совершенно от скуки". 27

Книга Тоффлера написана с позиций доктрины, которую мож­но назвать антирелигией. Она является перенесением либераль­но-демократической доктрины из сферы политики в сферу культуры. Символ веры антирелигии таков. Цели, которые ставит перед собой человек, — его личное дело, вторгаться в которое — неэтично. Это почти то же самое, что физическое принуждение. Установление обществом иерархии целей — недопустимо. Тем более недопустимо социально определенное понятие о Высшей Цели. Это почти то же самое, что диктатура бюрократии и Вер­ховного Владыки.

Антирелигия возникает в либерально-демократическом об­ществе вследствие распада религии. Из средства достижения Высшей Цели, органически связанной с определенным пред­ставлением о бытии и о человеке, которое возникло в рамках христианской культуры, либеральная демократия превращает­ся в самоцель. Политика наступает на культуру. Ведь какая-то форма согласия относительно целей необходима. Согласие об отсутствии Высшей Цели заменяет собой согласие о наличии Высшей Цели, которое имеет место в религиозном обществе. Но симметрия эта весьма относительна. Наличие Высшей Цели обеспечивает социальную интеграцию, ее отсутствие, возведен­ное в принцип, ведет к дезинтеграции общества.

"Акселерация, — читаем мы у Тоффлера, — производит все более быстрый кругооборот целей. Захваченные этой бурлящей, кишащей целями средой, мы испытываем чувство ошеломле­ния, футурошок, мы движемся от кризиса к кризису, пресле­дуя множество противоречащих друг другу и каждая самой себе целей.

Нигде это не проявляется с такой очевидностью, как в наших безуспешных попытках управлять городами. Жители Нью-Йорка за короткий промежуток времени пережили кошмарную цепь почти катастрофических событий: нехватку воды, забастовку работников метро, расовые беспорядки в школах, восстание студентов в Колумбийском университете, забастовку мусорщиков, нехватку жилой площади, топливную забастовку, нарушение телефонного обслуживания, забастовку учителей, отключение электричества — и это еще не все...

Нельзя сказать, что никто не занимается планированием. Напротив, в этом кипящем социальном котле технократические планы, субпланы и контрпланы льются рекой. Они требуют новых дорог, новых электростанций, новых школ. Они обещают улучшение положения с больницами, жильем, социальным обеспечением. Но планы отменяют, противоречат или подкрепляют один другой по закону случая. Редко бывает, чтобы они были логически связаны друг с другом, и никогда — с какой-либо общей картиной города будущего. Никакая мечта — утопиче­ская или не утопическая — не заряжает нас энергией. И нет ника­ких рационально интегрированных целей, которые бы внесли порядок в этот хаос. На национальном и международном уров­нях отсутствие связной, последовательной политики в равной степени очевидно и вдвойне опасно".28

Но почему же нет интегрированной системы целей, почему нет "мечты"? Тоффлер винит в этом опять-таки технократов. Он рассказывает, что три последовательных президента США — Эйзенхауэр, Джонсон и Никсон — учреждали специальные орга­низации для выработки системы целей и основ планирования. Но все эти попытки, считает он, были безуспешны по той при­чине, что носили на себе "безошибочно распознаваемый отпе­чаток технократической психологии".29 Ибо они оставляли в стороне основной, как считает Тоффлер, вопрос: кто будет устанавливать цели для будущего? "Революционно новый" под­ход Тоффлер видит в демократизации процесса выработки це­лей:

"Пришло время для драматической переоценки направлений движения, переоценки, делаемой не политиками или социоло­гами, или духовенством, или элитарными революционерами, а также не техническими специалистами или президентами кол­леджей, а самим народом. Мы должны в буквальном смысле слова "идти в народ" с вопросом, с которым к нему почти ни­когда не обращались: "Какого мира вы хотите через 10, 20 или 30 лет?" Короче, нам нужно организовать непрерывный плебис­цит о будущем".30

В каждой стране, в каждом городе, в каждой окрестности надо на демократических началах созвать ассамблеи, задачей которых будет определение конкретных социальных целей на период времени до конца столетия. Такие ассамблеи могут представлять не только географические, но и социальные единицы — промышленность, интеллектуальное сообщество, искусство, церкви, женщины, этнические группы и т.п. Все должны

иметь право в равной степени определять будущее: и видные интеллектуалы, и те, кто не умеет ясно выразить своих мыслей и чувств. Этот проект носит название "демократии ожиданий" по аналогии с "демократией участия" (английские термины звучат похоже: anticipatory democracy и participatory democracy).

"Некоторым людям этот призыв к своего рода неонародни­честву покажется, без сомнения, наивным", — пишет Тоф­флер 31 . Должен признаться, что я отношусь к их числу. Наив­ность проекта граничит с нелепостью, он напоминает попытку установить правильность или ошибочность математической те­оремы путем всеобщего равного голосования. Проблема раци­ональной интеграции целей, проблема "мечты" о будущем от­носится к сфере культуры, а не к сфере политики. Она решает­ся не путем голосования, не путем компромисса между инте­ресами, а в результате упорного, длительного труда, творче­ской деятельности. Ибо рационально интегрировать цели можно только через посредство введения высших целей и ценностей и построения иерархии целей. В отличие от целей низшего уров­ня ("хочу, чтобы в будущем было много меду; и блинов с крас­ной икрой; и чтобы окна с видом на Эльбрус"), высшие цели не могут быть выражены в конкретных понятиях. Они требуют абстрактных понятий и обобщенных образов, которые должны быть не только созданы, но и получить распространение, войти в жизнь масс. Этим и занимаются писатели, философы, пророки, ученые, кинорежиссеры и многие, многие другие. А что будут делать ассамблеи Тоффлера? Согласовывать заявки на блины с икрой и виды из окон? Участие широких масс в культуре, а не только в плебисцитах — вот признак подлинной демокра­тии,

Интеграция целей в конечном счете требует одной Высшей Цели. Нет спора, привлечение широких масс к проблеме целей и будущего, содержащееся в проекте Тоффлера, — здоровая, жизненно важная в наше время идея. Но центральным момен­том здесь должно быть понятие о Высшей Цели, что означает, по существу, создание религиозного движения.

Цели и планы обладают свойством образовывать иерархию и определяться сверху вниз: цели и планы низшего уровня определяются целями и планами высшего уровня, но никак не наоборот. Это, конечно, очень "не демократично", но что поде­лаешь, если такова их природа! Тоффлер, однако, не хочет с этим смириться. Одно из его самых тяжелых обвинений против технократов (о, несчастные технократы, они служат козлом отпущения всех грехов!) - что они планируют сверху вниз, а не снизу вверх: "Продолжение технократического определения целей сверху вниз приведет ко все большей и большей социаль­ной нестабильности, все меньшему и меньшему контролю над си­лами перемен и все большей опасности человекоубийственного катаклизма".32 Это и есть источник нравственного пафоса тоффлеровского проекта, который он объявляет "захватыва­ющим дух утверждением народной демократии"33 :цели здесь определяются снизу вверх, что только и может быть приемлемо для настоящих демократов, борцов против технократии, бю­рократии, иерархии и прочих пережитков проклятого прошлого. Перед нами пример насилия политической идеологии над реаль­ностью, воли над знанием. Советские люди знакомы со многи­ми примерами этого явления. В Советском Союзе конформист выслуживается перед властью, на Западе — перед человеком мас­сы: читателем, покупателем, избирателем. У нас он объявляет ключом к решению всех проблем марксизм-ленинизм, там - демократию.

"Демократия ожиданий" Тоффлера логически завершает его антиутопию. Если на протяжении девяти десятых книги мы только видели перед собой коловращение мира, лишенного Высшей Цели, то теперь мы получаем нечто вроде теоретиче­ского обоснования того, что Высшей Цели и не нужно, а нужно только собирать информацию о том, какие у людей есть цели. "Демократия ожиданий" — это равноправие целей, это анти­религия. Антиутопия Тоффлера — продукт его антирелигии. Одного только обстоятельства не учитывает автор "Футурошока": осуществимость этой утопии серьезнейшим образом за­висит от соседей "постиндустриального общества". Ибо общест­во, в котором наиболее творческие умы заняты размытием гра­ницы между реальностью и иллюзией и обращаются за идеями к страницам маркиза де Сада, вряд ли сможет оказать сопротив­ление тоталитаризму.

Интересно отметить, что концепция Тоффлера, как и всякая концепция, лишенная понятия творчества, детерминистична. Он настойчиво говорит о необходимости изучения будущего — фразеология, которую я рассматриваю как совершенно непри­емлемую. В одном месте он высказывается весьма решитель­но: "... пора стереть с лица Земли популярный миф, что буду­щее "непознаваемо"...."34 . Я же, напротив, выдвигаю лозунг: "Будущее непредсказуемо". Это расхождение, разумеется, от­носительно. Обе стороны в споре понимают, что предсказания будущего, во-первых, возможны, а во-вторых, всегда частичны. Различие состоит в том, какой из этих двух аспектов выд­вигается на передний план. Тоффлер видит общество в свете индивидуализма. Каждый член общества руководствуется своими личными целями, находясь в определенных, общих для многих людей социальных условиях. По закону больших чисел, результат их совокупных действий может быть предсказан с большой точностью. Я же вижу общество как единое сверх­существо, способное к творческому акту,— метасистемному пе­реходу. Результаты этого акта непредсказуемы, потому что метасистемный переход, в частности, включает в себя самоописа­ние и самопознание; это значит, что все сделанные нами пред­сказания являются информацией, которую мы можем принять во внимание. (В математике это соответствует теореме Геделя и другим "отрицательным" результатам, о которых я упоминал в части 2.) Мы можем предсказывать будущее только на отрез­ках от одного метасистемного перехода до другого. Но именно в этих разрывах предсказуемости, в этих творческих актах я и вижу высшую прелесть жизни.

Советского читателя "Футурошока" не может не интересо­вать вопрос: является ли основная черта книги — удивительное, я бы сказал, уникальное отсутствие понятия о высших целях и ценностях - типичной для современного американца или же это специфическая черта автора? Тоффлер печатался во многих широко читаемых журналах. Можно предположить, что он зна­ком с образом мышления американской аудитории и в какой-то степени выражает его. Печально, если это так.

 

 

Деполитизация социализма

 

Я думаю, что западный мир может совладать с порожденным им же самим тоталитаризмом, только лишив его монополии на сознательную социальную интеграцию. Иначе говоря, тота­литаризм может быть побежден в конечном счете только со­циализмом. Я не имею в виду, разумеется, тех политических партий, которые в данный момент называют себя социалисти­ческими или коммунистическими; я имею в виду социализм как явление культуры в том смысле, как я определил его во второй части книги.

Современный социализм как политическое явление не рас­полагает к оптимизму. На правом фланге мы видим социал-демократов, для которых идея социальной интеграции ограни­чивается сферой финансово-экономической. Более привлека­тельного идеала, чем общество потребления, они предложить не могут. Радикальные социалисты на левом фланге сплошь мыс­лят в марксистских терминах, что делает их потенциальными или действительными разносчиками тоталитаризма, а не борца­ми с ним. Негативный элемент, по-видимому, преобладает над позитивным, борьба за власть преобладает над борьбой за идеи.

Интересно отметить, что коммунисты, в отличие от более умеренных социалистов и социал-демократов, в середине двад­цатого века вдруг обнаружили сильную тенденцию к национа­лизму. Коммунизм стал национальным — чтобы не сказать на­ционалистическим. Как это случилось? Ведь коммунисты счита­ют себя самыми верными последователями Маркса, а Маркса можно обвинить в чем угодно, но только не в национализме.

Дело в том, что реальная сила, которая делала и делает ком­мунистов сильными, это интеграционизм, с вытекающей отсю­да системой ценностей и акцентом на организации. Маркс и Эн­гельс в начале своей деятельности исходили из того, что проле­тариат образует своеобразный всемирный народ, этнос. В этом смысле марксизм всегда был идеолдеолдеолнического единства. Однако двадцатый век показал со всей очевидностью, что чело­век гораздо охотнее думает о себе как о члене нации, чем как о члене класса. Деление на классы размылось, да оно и не было никогда столь четким, как деление на этнические группы. Двадцатый век стал веком национализма: после упадка великих религий нация оказалась единственной или во всяком случае, наиболее популярной основой интеграции. С некоторым за­позданием это поняли и коммунисты. Этническая интеграция опирается на духовную культуру, а классовая — на материаль­ный интерес. Этнос оказался сильнее класса, это еще раз подт­верждает примат духовного начала в человеке. Не желая упу­стить своей питательной среды, коммунисты и другие радикаль­ные социалисты стали соскальзывать в национализм.

Левые марксисты и сейчас, по-видимому, мало отличаются от большевиков-ленинцев, не зря они клянутся именем Ленина, а иные и Троцкого. Это означает, что от их прихода к власти надо ожидать того же, что мы видели в России от большевиков. Лешек Колаковский рассказывает о своем разговоре с одним латиноамериканским революционером. Речь зашла о пытках в Бразилии, "Я спросил, - пишет Колаковский, - а чем плохи пытки?" Он удивился: 'То есть как? Вы хотите сказать, что это нормально? Вы оправдываете пытки?" Я сказал: "Напротив, я просто спрашиваю, думаете ли вы, что пытки — чудовищное зло­деяние, недопустимое морально?" "Конечно", — ответил он. "А пытки на Кубе?" "Ну, — ответил он, - это другое дело. Ку­ба — маленькая страна, находящаяся под постоянной угрозой со стороны американского империализма. Они вынуждены использовать все средства самозащиты, как это ни прискорб­но"...."35

Я вспомнил об этом эпизоде недавно, когда разговаривал с молодым англичанином, левым, но не коммунистом. Мы го­ворили об идее "исторического компромисса", только что вы­сказанного Берлингуэром. "Как вы относитесь к коалиции меж­ду коммунистами и христианскими демократами?", — спросил я. Он задумался, потом ответил: "Такую коалицию можно рас­сматривать как положительное явление, если она позволит в дальнейшем сформировать чисто левое правительство, без христианских демократов".

Н-да, подумал я, не хотел бы я очутиться в одной коалиции с этими ребятами. Англичанин, в сущности, мыслит точно так же, как тот латиноамериканец, с которым беседовал Колаков­ский. Подход один и тот же. Ленинский подход.

Возможно, что Берлингуэр думает не так. Но итальянская компартия не состоит из одного Берлингуэра. В каких терми­нах мыслит основная масса коммунистов? Итальянская ком­партия постоянно подчеркивает свою преданность идее прав че­ловека. В последнее время все больше говорят об этом и фран­цузские коммунисты. И те, и другие открыто осуждают обра­щение с инакомыслящими в Советском Союзе. Само по себе это замечательно. Это большой сдвиг в международном ком­мунистическом движении, который порождает надежду, что этому движению, возможно, предстоит в конце концов сы­грать положительную роль в истории. Но для этого необходимо интеллектуальное и нравственное возрождение радикального социализма. Прежде всего, он должен отказаться от нигилисти­ческих и разрушительных аспектов марксизма и от ленинской политизированности. Но этого мало. Необходимо глубокое обновление теоретического багажа, необходимы новые живые идеи. Без этой перестройки базиса самый интеграционизм лево-социалистического движения — его отличительная черта и при­влекательное качество- будет неизбежно порождать механиче­скую интеграцию, тоталитаризм.

Нынешнюю ситуацию в радикальном социализме я не могу характеризовать иначе, как духовное и интеллектуальное оску­дение. Когда мне попадает в руки зарубежный марксистский журнал или книга, я не перестаю удивляться, насколько они по­хожи на советские издания. Та же убогость мысли, те же заучен­ные мертвые формулировки, та же вульгарная, почти карика­турная политизация, та же поучающая самоуверенность. При­веду еще некоторые наблюдения Л. Колаковского:

"Когда я покидал Польшу в конце 1968 года (я не был на Западе по крайней мере шесть лет), я имел довольно смутное представление о радикальном студенческом движении в различ­ных лефтистских группировках и партиях. То, что я увидел и о чем прочитал, я нашел жалким и отвратительным почти во всех (все же: не во всех) случаях. Я не проливаю слез по пово­ду нескольких окон, разбитых в демонстрациях; эта старая сука, потребительский капитализм, переживет такое несчастье. Я также не нахожу скандальным довольно-таки естественное невежество молодежи. Что потрясло меня, так это духовная деградация такого рода, какой я ранее никогда не видел ни в одном левом движении.

Я увидел молодых людей, пытающихся "реорганизовать" университеты и освободить их от ужасающего, дикого, чудо­вищного, фашистского угнетения. Список требований был, с некоторыми вариациями, очень похожим во всех университе­тах. Эти фашистские свиньи из истеблишмента хотят, чтобы мы сдавали экзамены, в то время как мы делаем Революцию; пусть поставят нам высшие оценки без экзаменов. Очень час­то были требования вообще отменить некоторые предметы как ненужные - например, иностранные языки...

В одном месте революционные философы объявили заба­стовку, потому что в список книг для чтения были включены Платон, Декарт и другие буржуазные идиоты, вместо действи­тельно необходимых великих философов, как Че Гевара и Мао... В другом месте благородные мученики мировой революции по­требовали, чтобы их экзаменовали только другие студенты, вы­бранные ими самими, а не эти старые реакционные псевдо­ученые. Профессора должны назначаться (студентами, конеч­но) в соответствии с их политическими взглядами. В несколь­ких случаях в США авангард угнетенных трудящихся масс поджигал университетские библиотеки (никому не нужное псевдознание истеблишмента)... И все это, конечно, были марк­систы, что означало, что они знают три-четыре изречения Маркса или Ленина, в частности, изречение: "До сих пор философы только объясняли мир различными способами, задача же заклю­чается в том, чтобы изменить его". (Им было очевидно, что этим изречением Маркс хотел сказать, что нет никакого смысла учиться.)"36

Идейные рамки социализма в настоящее время ограничены сферой экономики и политики. Среди причин плачевного состояния социалистической мысли это обстоятельство играет почетную роль. Радикальный социализм, с одной стороны, притягивает людей с сильно развитым религиозным чувством, а с другой стороны, не может его удовлетворить. Религиозный элемент существует в нем, так сказать, подпольно, в организационной и политической практике.

Только понимая социализм как явление духовной культуры, только включив в него религиозную концепцию мира и человека, можем мы выйти за пределы "общества потребления". На это не способно ни безрелигиозное либерально-демократическое или социал-демократическое общество, ни советский тоталитаризм. Интересно, что официально провозглашенной Высшей Целью советского общества является "максимальное удовлетворение постоянно растущих материальных и духовных потребностей человека". Это предельно точная формулировка того, что такое общество потребления.

Марксизм-ленинизм проповедует в теории и проводит на практике предельную политизацию всех аспектов обществен­ной жизни. Он всюду видит (а где не видит, там насаждает!) борьбу экономических интересов и борьбу за политическую власть. Мир нуждается сейчас в противоположной установке — в установке на деполитизацию важнейших аспектов жизни. Успех "Международной Амнистии", возрастание ее численно­сти и влияния показывает, что все больше людей на планете начи­нает понимать это. Основная идея "Международной Амни­стии"— деполитизировать представление о гражданских и поли­тических правах личности, о недопустимости пыток и других форм негуманного обращения с людьми. Испокон веков эти вопросы относились к сфере политики. "Международная Амни­стия" переводит их в сферу общечеловеческой нравственности, в сферу духовной культуры. Парадокс: как можно деполитизи­ровать понятие о политических правах? А "Международная Амнистия" делает это. Делает путем полного отстранения от борьбы за власть и всего, что с ней связано. Она полностью, подчеркнуто отстраняется от предпочтения одних политиче­ских режимов или течений другим. И эта стратегия работает. Отделение проблемы прав личности от политической борьбы превращает эту проблему в проблему культуры. Я думаю, это одно из самых многообещающих явлений нашего времени.

Создание подлинно социалистической культуры требует деполитизации социализма. Вероятно, необходимы социалисти­ческие в неполитические организации, а в конечном счете еди­ная всемирная организация, которая бы не только не ставила своей целью борьбу за власть, но, подобно "Международной Амнистии", пунктуально устранялась бы даже от высказывания любых политических предпочтений. Это не значит, конеч­но, что член такой организации, как и член "Международной Амнистии", не должен иметь политических предпочтений. Каж­дому ясно, что люди, работающие в "Международной Амни­стии", сочувствуют политическим режимам, которые более или менее соблюдают права человека, и возмущаются режимами, где эти права грубо попираются. Но в своей деятельности в рам­ках этой организации они эти симпатии и антипатии игнорируют. Таков, по-видимому, единственный путь к интеграции челове­чества.

Процессы в культуре - дело долгое, а тут угроза тоталита­ризма. Это и есть основная проблема нашего времени. Способ­ность современной, переходной, культуры Запада устоять против тоталитаризма сомнительна. Что раньше: сложится обновлен­ная   культурно-социально-экономическая система, которая даст свободному миру необходимый минимум единства и ус­тойчивости, или социально-политические конфликты, отсутст­вие общей воли и эгоизм отдельных групп приведут к глобаль­ному тоталитаризму?

В гонке этих двух процессов ключевую роль играет разви­тие событий в Советском Союзе. Россия первой из развивающих­ся стран вступила в тоталитарный период и стала одной их двух сверхдержав мира. Ее пример, не говоря уж о прямом полити­ко-экономическом влиянии, будет в значительной степени определять судьбу других стран. Если Россия сумеет встать на путь гуманизации и либерализации социализма и выйти из тоталитарного тупика, это будет почти решением проблемы в мировом масштабе. Напротив, стабилизация тоталитаризма в России даст сигнал к усилению тоталитарных тенденций во всех странах. Поэтому проблема прав человека в Советском Союзе далеко выходит за пределы наших национальных проблем, это проблема общемировая. Защищая права человека в Советском Союзе, американец, англичанин или француз заботятся о будущем своих потомков.

 

 

Инерция страха и мировоззрение

 

Таким образом, возрождение нашей эпохи должно начаться с возрождения мировоззрения. Кажущееся далеким и абстрактным так насущно необходимо, как, вероятно, ничто другое...

Призвание каждого человеческого существа состоит в том, чтобы, выработав собственное, мыслящее мировоззрение, стать подлинной личностью.

Альберт Швейцер37

 

Но никто не может нам помочь, если мы не позаботимся о себе сами.

Когда умер Сталин, я принадлежал к тому меньшинству мо­лодых людей, которые радовались его смерти, хотя ни их лично, ни их родителей почти не коснулись репрессии. (Я говорю "почти не коснулись", потому что родителей не арестовывали, а по тогдашним масштабам, все остальное выглядело терпимо. Но моя мать - из раскулаченной середняцкой семьи. В молодости ей приходилось скрывать свое "происхождение", живя из-за этого в постоянном страхе перед разоблачением. Моя бабка, мать матери, не только лишилась хозяйства во время коллекти­визации, но и была свидетельницей страшного голода на Укра­ине, когда целые села вымирали просто потому, что "народ­ная" власть отобрала у них весь хлеб до зернышка. Я помню, как незадолго перед смертью в 1945 году она сказала мне о Сталине: "Если бы я могла, я задушила бы его этими руками". Руки у нее, хотя она и прожила последние пятнадцать лет в го­роде, остались крестьянские, описания которых я читал в русской и западной литературе: темные от солнца и ветра, со вздутыми жилами и суставами. Мой отец, профессор агрохимии, был человеком подчеркнуто беспартийным. Он ясно понимал смысл происходящего и передал это понимание детям.)

С детства я был воспитан в твердом принципе: за пределами семейного круга — никаких разговоров о политике, никаких упоминаний о репрессиях, никаких анекдотов. После смерти Сталина, а особенно после 1956 года, о политике стали говорить все. Появилась реальная возможность без большого риска как-то воздействовать на общественную жизнь вокруг себя, хотя бы на уровне профсоюзного собрания, стенгазеты, фило­софского семинара. Я стал пытаться использовать эти возмож­ности, и мне казалось, что каждый нормальный человек должен вести себя и будет вести себя так же. Мне казалось, что борьба за прекращение всеобщего холуйства перед начальством, за гласность общественной жизни, за право самовыражения не только необходимо следует из общих этических принципов, но и должна доставлять душевное удовлетворение, которое оправдает какой-то необходимый уровень риска. И я был очень удивлен, когда обнаружил, что у подавляющего большинства окружающих меня людей этот уровень просто-напросто равен нулю. Максимум, на что можно было рассчитывать, — что они будут рады, если необходимые перемены произойдут сами собой.

Пытаясь понять это явление, я вступал в длительные обсуж­дения и споры. Сначала они вращались исключительно вокруг вопросов политических и экономических. Но постепенно я стал понимать, что не здесь лежат первопричины, определяющие поведение людей. Все цепочки аргументов, начинающиеся с конкретных, локальных проблем, проходили через общие социально-экономические и политические проблемы, а затем настойчиво и зримо упирались в основную проблему: зачем мы живем? Каков смысл жизни? Раньше я думал, что частные полурешения этой проблемы, которые так или иначе принимает каждый человек (я, например, уже давно решил посвятить свою жизнь науке), вполне достаточны и для него самого, и для общества в целом. Теперь я увидел, что их отнюдь не достаточно. Я увидел, что ни у меня, ни у моих друзей нет необходимых общих критериев для принятия решений. Я не имею в виду, конечно, формальных критериев, которые позволяли бы вычислить значение некоего икса, и если он окажется меньше единицы, то выбирать да, а если меньше единицы, то нет. Таких критериев нет и никогда не будет. Человек, стоящий перед проблемой нравственного выбора, в конечном счете всегда решает эту проблему интуитивно, в соответствии со своей совестью. Но интуиция не висит в безвоздушном пространстве, работа интуиции определяется фундаментальной системой идей и цен­ностей, мировоззрением человека. Вопрос о смысле жизни не может быть исчерпан одной фразой или несколькими правилами. Ответом на него является мировоззрение.

Но никакого мировоззрения не было. Какие-то остатки старого, какие-то зародыши нового, а в общем — ничего. Пустота. Вакуум. И единственной различимой силой в этом вакууме была инерция страха, инерция, не встречавшая сопротивления и поэтому имевшая все шансы продолжаться до бесконечности.

Я стал все реже и реже вступать в спор на политические те­мы, а потом и вовсе прекратил это занятие. Я убедился, что да­же небольшие различия в остатках мировоззрения в большей степени влияют на поведение человека в обществе, чем все со­циально-политические дискуссии. Логика не поможет убедить человека сделать нравственное усилие, если он не знает, зачем он живет, или знает, что живет не за этим. За критическими вы­сказываниями таких людей я различал знакомые до тошноты очертания кукиша в кармане, а в каждом рассуждении невоз­можно было не видеть, что оно построено по столь же знакомым законам логики самооправдания. Я понял, что мне необходим синтез моих общественных воззрений с представлением о смыс­ле жизни, которое раньше казалось мне сугубо личным делом. Без такого синтеза я не мог найти основы для принятия кон­кретных решений. Без синтеза была пустота, а в пустоте тела движутся по инерции безостановочно. Мне стало ясно, что книга об инерции страха, а вернее, против страха, которую я задумал, должна быть, по существу, книгой о мировоззрении.

Наверное, ни один политический переворот в истории не про­изводил такого разрыва в культурной традиции, как револю­ция 1917 года. Строя свое личное мировоззрение, каждый из нас не может просто продолжить какую-либо из линий дорево­люционной русской культуры. Мы можем и должны их исполь­зовать, но не в нашей власти срастить омертвевшие ткани. Мы должны начинать с начала — живя в промышленно развитой стране в конце двадцатого века. Это эксперимент, имеющий ми­ровое значение.

Я надеюсь, что тот, кто ощущает необходимость целостной системы взглядов, прочтет мою книгу с интересом. Мировоз­зрение, к которому он идет или пришел, будет в чем-то совпа­дать с моим, в чем-то от него отличаться. Но в одном я уверен. Любое целостное мировоззрение, способное увлечь человека, определить для него смысл жизни, будет антитоталитарным, оно будет побуждать человека к активному вмешательству в общественную жизнь. Ибо наша общественная жизнь унизитель­на и абсурдна. Она отнимает смысл у всего, к чему прикасается, а прикасается она ко всему. Какой бы род деятельности вы ни избрали — науку ли, искусство, производство товаров или вос­питание детей или любой другой — вы постоянно убеждаетесь, что в попытках сделать нечто значительное тоталитаризм снова и снова преграждает вам дорогу, и если вы в самом деле хоти­те что-то сделать, то вынуждены будете вылезть из скорлупы своей узкой профессии. (Мальчики и девочки! Не слушайте сво­их родителей, когда они поучают вас расхожей мудрости тота­литарного человека. Они хорошие люди, но искалечены годами страха и унижений. Они хотят вам добра, но учат, как лишать жизнь смысла. Жизнь интереснее, а вклад в нее каждого инди­видуума - значительнее, чем они привыкли думать.)

Сейчас реальный вклад в оздоровление нашей общественной жизни — это в той или иной форме борьба за основные права личности. В конечном счете эта борьба невозможна без откры­того противостояния тоталитаризму, открытого требования соблюдения прав человека. Никакими софизмами не обойти этой истины.

Каждое выступление в защиту прав человека в некоторой степени меняет ситуацию в стране. Ни одно нравственное дейст­вие не остается без последствий. Движение за Права Человека — это уже заметная брешь в глухой стене тоталитаризма. За год, прошедший с июня 1975 г., когда я заканчивал первую часть книги (я отдавал книгу в самиздат по частям), произошло два важных события, укрепивших Движение. Первое — присужде­ние Нобелевской премии мира академику Сахарову; второе ~ рост возмущения на Западе преследованиями инакомыслящих в Советском Союзе, приведший, в частности, к изменению по­зиции французской компартии. Тот факт, что Жорж Марше не приехал на XXV съезд КПСС в феврале 1976 г. "из-за расхожде­ний по вопросу обращения с инакомыслящими", как он заявил корреспондентам, свидетельствует, что диссиденты в СССР стали явлением, с которым уже нельзя не считаться.

Значение диссидентов для общественной жизни внутри страны в том, что они создают новую модель поведения, которая одним своим присутствием влияет на каждого члена общества. Диссидентство — это вынужденный выход из системы. Но судьба системы зависит в конечном счете от тех, кто остается в ней. Малые изменения в мышлении и поведении многих людей — вот что сейчас нужно в первую очередь. И конечно, для демокра­тизации необходимо, чтобы какая-то ощутимая, не исчезающе малая часть общества ее активно добивалась. "А что я могу сделать?" — этот вопрос часто приходится слышать, когда заходит речь о демократизации и о правах личности. В подавляющем большинстве случаев этот вопрос неискренен. Важно всерьез хотеть.

Будущее не предопределено. Ни для отдельного человека, ни для народа в целом нет непреодолимой силы, которая фатально влекла бы его в бездну. Наша судьба зависит от нас самих, от нашего коллективного разума и воли. Осмысленность нашей жизни — в наших руках.

Москва, июнь 1976 г.

 

 

Ссылки и примечания к третьей части

1. Мир, прогресс, права человека. Нобелевская лекция. См.: Андрей Сахаров. "О стране и Мире" (сборник произведений), изд-во "Хроника", Нью Йорк, 1976, стр. 15.

2. Р.А. Медведев. "Что нас ждет впереди?" (О "Письме вождям" А.И.Солженицына).

3. К сожалению у меня не сохранилось указания на источник, откуда я сделал эту выписку. Кажется: A.Schlesinger. The Vital Center.

4. О критическом отделе журнала "Новый мир", "Литературная газета", 1 июля 1954 г.

5. Huib Leeuvenberg. Is Amnisty Impartial Enough? ICM/12-14 8 sept. 1975, Appendix.

6. Реасе is too politicisied for prizes. Nature, October 16, 1975.

7. А.И. Солженицын. Выступление по английскому радио. "Вестник Русского Христианского Движения" № 117, стр. 137, (1976).

8.W. Laquer and Labedz. A quation of Survival, Hasper’s Mag., vol. 251, #1502 (1975), р. 20.

9. р. 22

10. Herbert Marcuse. One demensional Man, Beacon Press, p. XXI

11.рр.ХП-ХШ

12. р. XIII

13. р. XV

14. р. XV

15. р.3

16. рр. 10-11

17. Alvin Toffler. Future Shock. Bantom Books.

18. р.208

19. р.226

20.  р. 9

21. р.11

22. р.230

23. рр. 232-233

24. р. 446

25.р.450

26.р.452

27. Reader’s Digest, February 1976, р. 51

 28. See 17, р. 471

29.р.473

30. рр. 477-478

31.р.479

32.р.477

33.р.477

34.р.461

35. Leszek Kolakowski. Encounter, vol 44, No 6, рр. 88-92

36. Там же

37. А. Швейцер. “Культура и этика” Изд-во "Прогресс", Москва, 1973,стр. 82,87.